5008
Я Ирина Парфенова — психолог, психодинамический терапевт, супервизор. Здесь я пишу о кПТСР, взрослении, детстве и психотерапии характера.
Действительно ли долгосрочная терапия работает?
В 2025 году в одном из ведущих научных журналов по клинической психологии — Journal of Consulting and Clinical Psychology — опубликовали большое исследование о долгосрочной психоаналитически ориентированной терапии.
Henkel, M., Zimmermann, J., Volz, M., Huber, D., Staats, H., & Benecke, C. (2025). Journal of Consulting and Clinical Psychology, 93(12), 814–828.
https://doi.org/10.1037/ccp0000985
Ученые проанализировали данные 428 пациентов за 6 лет. Многие участники имели сложную клиническую картину: несколько диагнозов по DSM-IV и выраженные личностные трудности.
Оценивали долгосрочную эффективность двух психоаналитически ориентированных методов лечения: психодинамической психотерапии (ПДП, до 100 сессий, 1–2 раза в неделю) и аналитической психотерапии (АП, более длительная и интенсивная, около 229 сессий, 2–3 раза в неделю, иногда 4).
Что выяснили?
1. Оба метода лечения продемонстрировали существенные и устойчивые улучшения по всем основным показателям: выраженность симптоматики (GSI), количество диагнозов, личностная дисфункция (IPO-16), межличностные проблемы (IIP-64) и общая удовлетворённость жизнью.
Проще говоря, людям стало легче справляться с жизнью: уменьшились симптомы, улучшились отношения с другими и выросла удовлетворенность жизнью.
2. Однако подходы показали разную динамику. ПДП чаще давала быстрый эффект: основные изменения происходили уже в первый год, после чего результат в основном сохранялся. Это может быть связано с тем, что психодинамическая терапия чаще имеет более четкий фокус и направлена на работу с конкретными проблемами.
АП работала иначе. Изменения происходили медленнее, зато продолжались на протяжении всех шести лет наблюдения.
3. При прямом сравнении АП обошла ПДП почти по всем параметрам, кроме удовлетворённости жизнью. Разница в результатах варьировалась от небольшой до заметной. Но важный нюанс: она во многом зависит от тяжести состояния пациента. Если симптомов было много и личностные нарушения были выраженными, АП давала ощутимо больше пользы, чем ПДП. А вот в более лёгких случаях оба метода сработали примерно одинаково. То есть ПДП здесь может быть более рациональным выбором: результаты сопоставимы, а времени и сессий нужно меньше.
Выходит, если человек годами сталкивается с тяжелыми симптомами, повторяющимися трудностями в отношениях и устойчивыми личностными проблемами, более длительная аналитическая терапия может дать дополнительные преимущества.
Глубокие изменения личности требуют времени. И это исследование стало еще одним подтверждением этой идеи.
ПСИХОСОМАТИКА
современный клинический взгляд на природу симптома
16 апреля,
19:00 (Минск/Москва)
20:00 (Тбилиси)
Онлайн
Разрыв между научными данными и популярными мифами о психосоматике колоссален. В практике до сих пор встречается тенденция искать «скрытые смыслы» там, где клиническая медицина описывает конкретные биологические механизмы и диагностируемые состояния.
На семинаре разберём психосоматику с опорой на клинический подход и современные исследования.
В программе:
— Что сегодня имеет смысл называть психосоматикой и не утратил ли этот термин свою клиническую ценность
— Почему если вы слышите от специалиста или врача слово «психосоматика», стоит насторожиться
— Какую историю вам пытаются «продать» под этим термином и почему концепция «болезни от нервов» часто вредна
— Какова роль тревоги, депрессии и стресса в формировании телесных симптомов
— Разберем клинические кейсы: как работать с человеком с телесными страданиями и почему психосоматика — термин который не помогает
— «Красные флаги» и симптомы, которые нельзя списывать на нервы без тщательного дообследования
— Какие научные модели и методы терапии признаны сегодня: анализируем актуальные исследования и выбираем интервенции с доказанной эффективностью
Встречу проводит Артём Праведный
— врач, психиатр клиники Рассвет, частнопрактикующий психотерапевт
Семинар будет полезен специалистам, студентам и всем, кто хочет лучше понимать природу телесных симптомов.
💵 Стоимость участия:
— 45€ до 10 апреля
—50€ после
❗️Скидка 10% для участников прошлых лекций:
Запись: @arinapsy
O целях терапии
Мой коллега, Петр Крупский, недавно опубликовал такой текст у себя в соц.сетях:
«Психотерапия не направлена на достижение счастья и не гарантирует его. Я люблю определение, что цель терапии - превратить невротическое страдание в обычное человеческое несчастье. Избыточное, импульсивное страдание перевести в пласт принятия реальности. Это переживается как грусть, сожаление и огорчение. При этом принятие реальности позволяет её постепенно деконструировать и улучшать. А при неврозе - первое желание - разрушать и отстраняться.
Обещание счастья от терапии - это эксплуатация инфантильной идеи шизо-параноидной защиты от боли, не признающей сложности и комплексности чувств. И это часть большой проблемы - свой невротический опыт проецируется и подаётся терапевтом как общий психологический принцип»
Как вам такой взгляд?
Цифровое бессмертие или новая форма отрицания?
Помните, мы говорили про ИИ-ассистента, который способен вести соцсети после вашей смерти?
Я тут вспомнила про реборн-кукол. Они порой настолько реалистичны, что от настоящих младенцев их не отличить. Куклы имеют вес и температуру тела, чтобы в руках ощущались как живые дети. А в некоторых моделях даже есть электроника, которая имитирует сердцебиение и движение грудной клетки — как будто реборн дышит.
Такие куклы иногда используют в терапии, что вызывает много споров.
С одной стороны, действительно, они способствуют выработке окситоцина, успокаивают, снижают уровень стресса и агрессии. Людям, страдающим деменцией и болезнью Альцгеймера, укачивание «ребенка» помогать опереться на телесный опыт, даже когда когнитивные функции уже нарушены. Человек может не узнавать близких, но всё ещё помнить как заботиться о младенце. И тогда кукла возвращает ему знакомую роль, структурирует поведение и снижает внутренний хаос.
Также реборны хорошо работают, когда человек видит в кукле своего внутреннего ребенка и учится через него заботиться о себе. То, что из-за сопротивления невозможно сделать напрямую по отношению к себе (проявить нежность, терпение, защиту) — сначала становится возможным по отношению к «кому-то другому». И постепенно эта модель заботы интериоризируется и начинает восприниматься как отношение к собственной уязвимой части.
Реборн-куклы часто использовали для смягчения горевания после потери ребенка. А вот это уже весьма спорно: в моменте человеку действительно становится легче, но в долгосрочной перспективе есть большой риск застрять на этапе отрицания. В проживании утраты важно постепенно адаптироваться к новой реальности. Это происходит через многократное столкновение с отсутствием.
При всей своей реалистичности реборн-кукла словно стремится поддержать не столько отсутствие, сколько иллюзию присутствия. Особенно в тех случаях, когда куклы делают под заказ по фото ушедшего из жизни ребенка.
А теперь вернёмся к началу разговора:
ИИ-помощник словно цифровой аналог реборн-куклы. Только кукла даже при высокой реалистичности не способна ответить, тогда как ИИ-ассистент ещё поддерживает иллюзию диалога и взаимности.
Я допускаю, что найдутся сферы, где он сможет приносить пользу. Даже в горе. Например, его можно использовать, чтобы проститься и сказать то, что не успели при жизни. Но в проживании горя многое зависит от того, хватит ли человеку способности удержать свою реальность и не соблазниться на ощущение, что ничего не произошло. Станет ли имитация диалога временной анестезией или единственным способом справляться с болью.
У человека и так хватает способов отрицания потери: кто-то живет идеей мести, кто-то сохраняет комнату близкого нетронутой, кто-то рожает замещающего ребенка и называет его тем же именем. Скорее всего, если ИИ-ассистент войдет в обиход, он будет просто еще одним видом утешительной лжи.
Но важно помнить, горе — это цена, которую мы платим за любовь. И, возможно, самая большая опасность цифрового бессмертия как раз в том, что оно лишает нас мужества признать: то, что имело начало, обязано иметь конец. Ведь только осознав финал, мы по-настоящему понимаем ценность того, что было между.
18 февраля в 18.00 (МСК) — Разговор с психологом
Предлагаю достать из закромов старый добрый формат открытых сессий.
Напомню, что это такое.
Открытая сессия — это живая психотерапевтическая работа в прям эфире. Главный герой может поговорить о себе, поднять волнующую тему, получить поддержку. Как показал прошлый опыт, все происходит очень бережно. Зрители — подписчики этого канала, во время встречи не участвуют в происходящем, а только смотрят. Обратную связь можно запросить по желанию.
Мне нужен один желающий.
Чтобы стать участником, напишите мне → @arinapsy. Мы поговорим, познакомимся, сформулируем запрос, выберем время. Вы сможете мне задать вопросы, чтобы на основе их решить, готовы ли вы учавствовать или нет.
Условия просты:
— Сессия для вас бесплатна
— Длительность — 50 минут
— Вы не должны быть моим клиентом в прошлом или настоящем
— Необходимо ваше согласие на размещение записи трансляции на этом канале (минимум на неделю)
— Важно: стабильный интернет, тихое уединённое место, где вас не будут отвлекать
Записи прошлых открытых сессий можно посмотреть по хештегу #открытаясессия@mentalpie
Если становиться героем эфира не готовы, но хотите прийти посмотреть — поставьте 🔥
Интересную мысль озвучил Майкл Гаррет* на семинаре «Как работать с разрывом, восстановлением отношений с различными группами клиентов».
Он видит шизофрению как одну из форм кПТСР. От генетики, и того, как устроен мозг человека зависит то, как он реагирует на травмирующее событие. Кто-то справляется, кто-то страдает от ПТСР или диссоциативного расстройства, кто-то идет в психоз.
У этого взгляда сейчас нет научных доказательств. Все потому, что очень сложно (практически невозможно) собрать репрезентативную выборку людей без травматического опыта. Но есть исследования, где подтверждается, что эмоциональное пренебрежение, насилие, дезорганизованная привязанность резко повышают риск психоза.
Подход Майкла Гарретта сдвигает фокус в лечении психозов с подавления симптомов на поиск смысла и исцеления первопричины. Плюс, как мне кажется, сильно поддерживает самого специалиста в работе, где много хаоса и беспомощности. Ведь тогда бред — это зашифрованное послание, а не просто биологический дефект. Это позволяет видеть за болезнью человека и сохранять с ним подлинную связь, что в нашей работе критически важно.
Но чтобы сохранять связь с реальностью, важно помнить, что при шизофрении по-другому работает дофамин, в подростковом возрасте иначе формируются связи в мозге, есть особенности взаимодействия между его отделами. Также в некоторых семьях заболевание встречается значительно чаще, что говорит о генетической уязвимости.
P.S. Возможно, идея Гаррета — его «профессиональный бред», который имеет мало общего с реальностью, при этом помогает справляться с непереносимой беспомощностью перед лицом болезни.
————————————
*Майкл Гарретт — профессор психиатрии в Центре SUNY Downstate Medical Center в Нью-Йорке, один из ведущих американских специалистов в области психотерапии психоза. Специализируется на интерпретативном психоаналитическом подходе к лечению шизофрении и тяжелых психотических состояний. Муж Нэнси Мак-Вильямс по совместительству)
Когда терапия перестаёт быть лечением: об этике и границах на примере сериала «Психиатр по соседству»
На днях посмотрела отличный мини-сериал, основанный на реальных событиях — «Психиатр по соседству (2021). Он поднимает вопрос этики и границ в психотерапии. Наглядно демонстрирует, как выглядит злоупотребление властью со стороны специалиста и как терапевтические отношения могут медленно, но верно перерасти в патологическую связь между участниками процесса.
В центре сюжета — история Мартина Марковица и его психиатра Айка Хершкопфа (Нью-Йорк, конец 1980-х). За 25 лет их работа вышла за пределы профессиональных рамок: терапевт начал принимать решения за клиента, контролировать его финансы и бизнес, поселился в его доме, изолировал от семьи и использовал ресурсы клиента в личных целях.
Этот случай наглядно показывает:
1. Статус, образование и профессиональная репутация специалиста не гарантируют его этичности
Айк Хершкопф был лицензированным специалистом с хорошей репутацией и частной практикой. Однако это не оберегло терапию от грубых нарушений. Куда важнее оказывается способность терапевта замечать, что с ним происходит в отношениях с клиентом, выдерживать собственные чувства, трезво оценивать процесс и регулярно выносить работу на супервизию. Супервизия в этом контексте помогает сдержать разыгрывание и увидеть то, что изнутри отношений легко перестаёт быть заметным.
В терапии опасно не само разыгрывание (с ним в той или иной форме сталкивается каждый практикующий специалист), а неспособность его осмыслить, признать и обсудить. Именно здесь начинается соскальзывание от работы к злоупотреблению.
2. Использование клиента редко происходит намеренно
Часто со стороны специалиста — это неосознанный процесс, стоящий на основе личных дефицитов. Не зря говорят, что психотерапевт должен быть сыт во всех планах. Этого нельзя сказать об Айке Хершкопфе. Будучи человеком с нарциссической организацией он имел потребность во внешнем подкреплении его значимости. Поэтому он легко соблазнился проекциями клиента, в которых оказался исключительным, всезнающим и незаменимым. Клиент стал источником нарциссического подкрепления. Айк взял на себя роль спасателя и начал решать за клиента, как тому жить.
В каких-то эпизодах казалось, что он прибегал к манипуляциям вполне осознанно. Возможно, потому что не выдерживал равных отношений и пытался вернуть себе контроль.
В эти моменты он находил всяческие оправдания своему поведению. То ли так работали защиты, то ли он пытался обелить себя в глазах других.
Главным профессиональным провалом специалиста стало отсутствие работы с контрпереносом. Айк пошел на поводу у личных амбиций и остался без внешнего контроля в виде супервизии, которая могла бы его остановить. Мартин Марковиц использовался для удовлетворения собственных эмоциональных и материальных потребностей терапевта.
Клиент в таких историях страдает не только от эксплуатации, но и от утраты возможности узнать себя, потому что за него всё время думают.
3. Для клиента использование часто выглядит как забота
Человеку в терапии порой сложно понять: мое недовольство появилось потому что действительно происходит что-то не то, или терапевт прав и работают мои защиты и старые паттерны, которые мне нужно проработать. Хорошо, когда в течении жизни сформировалась опора на себя и способность сомневаться в происходящем. Или есть доверительные отношения вне терапии, которые способны подсветить, где психотерапия начинает выходить за рамки. Но в случае Мартина Марковица это не сработало.
Сам Марковиц плохо понимал, что он на самом деле хочет и чувствует. В тяжелые периоды сильно нуждался в сильной направляющей фигуре. И хотел скорее передавать ответственность за решения другому, нежели брать дело в свои руки.
Его экзистенциальная пустота и хроническая неуверенность делали страх одиночества сильнее страха утраты себя. Автономия фактически обменивалась на чувство значимости и защищённости.
Иногда должно стать хуже, чтобы в последующем стало лучше
В сериале «Эмпатия» 2025 года поднимают важную тему тонкостей психиатрического лечения.
Месье Даллер — пожилой пациент психиатрической клиники. Он находится на медикаментозном лечении под сильнодействующими препаратами. Выбранная схема лечения притупляет его переживания, подавляет нервную систему и не справляется с галлюцинациями. Персонал не спешит менять терапию: старик спокоен, а видения (образы верных друзей и собаки) дают ему ощущение поддержки.
Приходит новый психиатр и начинает корректировать лечение. И что мы видим? Мы видим, что пациенту становится хуже. Но это «хуже» — парадоксальным образом положительная динамика в результате правильно подобранной терапии.
К нему возвращается страдание. Ему слишком больно, слишком громко, он дезориентирован и вдобавок ко всему — одиночество, ведь единственные для него поддерживающие фигуры в виде галлюцинаций-товарищей — ушли.
Хорошее место, чтобы подумать, что лечение не работает. Однако специалист, который хорошо разбирается в динамике лечения, знает, что происходящее с Жан Даллером — это признаки того, что психика начинает оживать. До этого он, конечно, не страдал, но и не жил. Лекарства удерживали его в состоянии искусственного покоя. Но только выйдя из этого «убежища» у него появляется шанс справиться с ранее подавленными переживаниями и найти людей в реальной жизни. Конечно же, для этого важна поддерживающая среда, люди и внутренние ресурсы.
Что-то похожее часто происходит и в психотерапии. Человек нередко приходит с запросом устранить симптом — панические атаки, невозможность выстраивать отношения, ощущение внутренней пустоты и тд — ожидая некого «волшебного решения», которое снимет боль.
Однако, этот симптом, как ни удивительно, часто является лучшим решением, которое психика смогла найти в определенный момент жизни, чтобы справиться с непереносимым конфликтом или травмой. И если не работать с тем, что привело к симптому, это найдет выход не в одном проявлении, так в другом.
Вместо снятия боли, мы вскрываем то, что стоит за ней. Когда человек начинает касаться вытесненных воспоминаний, чувств, травматического опыта, ему также становится хуже. Поднимается злость, бессилие, невыносимые стыд и вина. У каждого свой набор. Однако именно это сигнализирует, что мы дотронулись до сути. Что мы на верном пути.
Впереди большая и тяжелая работа. Предстоит встретиться с ранее невыносимыми переживаниями и переработать их. Так у психики появляется шанс перестроиться. Но ей нужен кто-то, кто поможет выдержать и осмыслить происходящее. И это часто психотерапевт.
Хорошо, когда психолог заранее говорит клиенту о том, что в терапии может наступить период, когда станет хуже. Это помогает человеку быть готовым и не пугаться происходящего, когда начнут подниматься трудные чувства. Важно также регулярно объяснять, что именно с ним происходит и почему. Это создает ощущение контроля и безопасности. Ещё одна задача терапевта — помочь отличить естественные проявления процесса от тех случаев, когда терапия действительно дезорганизует психику. Ведь, действительно, не все ухудшение — признак хорошей динамики.
При успешной терапии, избавление от симптома становится естественным следствием глубинного исцеления.
Часть 2. Что происходит в терапии в неспокойное время
Психоаналитики считают, что в кабинете человек не столько вспоминает, сколько заново проживает знакомые ему способы быть в отношениях. Те, что сформировались у него в прошлом и продолжают повторяться, даже если он этого не осознаёт. А чем сильнее стресс в его жизни, тем в большей степени действие заменяет воспоминание.
Задача терапевта здесь — контейнировать. То есть помочь психике клиента удерживать разрушительное напряжение в безопасных рамках. Это
помогает человеку осмысленно переживать свои чувства, вспоминать травматические события и постепенно их прорабатывать.
Но это в случае, если терапевт остается устойчив, сам не теряет способность к ментализации и справляется с контейнированием.
В тяжелые времена, когда в мире так много нестабильности и насилия, оба участника психотерапии находятся под давлением реальности. У самого терапевта также может не хватать ресурсов, чтобы справиться с собственными переживаниями. В таких условиях между клиентом и терапевтом исчезает пространство для осознаваний и размышлений. Тут появляется риск, что психотерапия превратится в инструмент для совместного отыгрывания или отрицания реальности.
Например, терапевт и клиент могут сблизиться на фоне общего страха по отношению ко внешнему миру. Тут терапия перестаёт быть местом развития, а становится убежищем, где оба прячутся от мира.
Или терапевт начинает конфронтировать с переживаниями клиента, призывая его занять определенную позицию в мировом конфликте. Здесь психотерапевт теряет функцию контейнирования, и отыгрывает собственное бессилие и тревогу через идеологическую власть.
—————————
Чем суровее реальность вокруг нас, тем сложнее бороться с регрессией. Сложно увидеть за своими проекциями реальных людей: они действительно хотят мне навредить или я проецирую на них что-то свое?
Единственный путь выбраться из этой регрессии и сохранить внутреннюю свободу — это вернуться к инструментам ментализации и символизации. То есть постараться понять, почему я реагирую именно так, что мной движет, что я на самом деле переживаю и называть это все словами, придавать форму переживаниям. Даже если не получается сейчас осмыслить, очень важно сохранять критику и задаваться вопросом: это происходит на самом деле или это игра моего мозга?
Далее я расскажу, как невыносимые переживания становятся источником конфликтов в обществе. Ставьте 🔥, если вам интересно продолжение.
5 признаков, что вы эмоционально не справляетесь
Признак 1. Болеет тело
Мы находимся в постоянном взаимодействии с окружающей средой. Опоздание на автобус, ссора с любимым человеком, потеря работы, рождение ребенка — все это вызывает напряжение и становится тем, что психике нужно переработать.
Хорошо, когда мы чувствуем себя хорошо, умеем выдерживать неприятные переживания и есть к кому обратиться за поддержкой. Но так бывает далеко не всегда.
Сил и навыков может быть недостаточно. А иногда происходящее настолько большое и сильное, что сколько бы у нас ни было инструментов, их всё равно не хватает.
В таких случаях включаются механизмы, которые могут доставлять страдания, но при этом парадоксально помогают справиться с напряжением. Один из таких механизмов — соматизация.
Соматизация — это процесс, когда психическая боль или стресс проявляются через тело. Это могут быть:
— головные боли
— мышечная скованность
— боли в спине без видимой причины
— нарушения сна и пищеварения
Почему такое происходит?
Помню раньше была популярна идея, что у каждой болезни есть свое значение. Если камни в почках, то у вас застывшая печаль. Если акне — то вы боитесь близости. Идея очень соблазнительная. Словно можно разгадать себя как сновидение и сделать внутренние процессы понятными.
Однако такие представления сильно упрощают психические процессы и обесценивают всю сложность внутренней динамики. Кроме того нет достоверных исследований, которые подтверждают связь «болезнь = конкретное чувство».
Что мы знаем о связи психики и физических заболеваний на данный момент:
1. Травматический опыт меняет работу нервной системы.
Когда мы сталкиваемся с угрозой, наше тело автоматически включает реакцию «бей, беги или замри». Если в сложившейся ситуации невозможно убежать или защититься, энергия, мобилизованая для действия, словно «застревает» в теле.
В итоге организм продолжает жить так, будто опасность всё ещё рядом. Хронический стресс повышает уровень кортизола, что ослабляет защитные функции организма и делает человека уязвимее.
2. Есть группа заболеваний, течение которых напрямую зависит от психики:
— язвенная болезнь,
— синдром раздражённого кишечника,
— бронхиальная астма,
— гипертония,
— некоторые кожные заболевания.
Только связь не столько символическая, сколько основана на конкретных физиологических механизмах.
Например, при хроническом стрессе усиливается выработка кислоты в желудке и снижает защиту слизистой. В результате появляются воспаления, эрозии и язвы.
То есть не «обида разъела желудок», а стресс буквально изменил работу пищеварительной системы.
3. Людям, которым трудно осознавать и выражать эмоции, чаще свойственны телесные жалобы.
В таком случае психика не перерабатывает конфликт во внутренние образы, а напряжение разряжается напрямую в теле. Болезнь здесь возникает не как «символ», а как неспособность символизировать.
Такое может быть, когда у нас в детстве не было достаточного «контейнера» для наших эмоций. Или когда болезнь выполняет функцию саморегуляции. То есть удерживает распадающуюся психику от хаоса.
4. Болезнь может иметь вторичную выгоду.
Важно понимать, что это не «объяснение болезни», а один из факторов, влияющих на то, как человек с ней обходится.
Например, боль в спине, которая имеет биологическую причину в виде мышечного перенапряжения, используется как возможность не брать на себя лишние обязанности («я не могу это делать, у меня спина»).
Если болезнь становится способом получить что-то ценное для себя, чего невозможно получить другим легальным путем, человек может саботировать лечение или симулировать симптому.
❗️Важно понимать, что если у симптома психологические причины, это не умаляет его серьезность и не снимает повод обращения за медицинской помощью! С болезнями важно быть аккуратными и не психологизировать там, где нужно обращение к врачу.
В следующей публикации я напишу о других признаках, что психика не справляется. А вы не забывайте ставить 🔥, если узнаете себя.
Заметки о терапевтическом молчании
«Помните ли вы времена, когда лечили пенициллином? Его кололи внутримышечно и это были очень болезненные уколы. Чтобы человеку не было так больно, пенициллин смешивали с новокаин, обездоливающим. Ваши реакции, Ирина, словно это обезболивающее в сессии с клиентом»
После этих слов моего супервизора я стала внимательнее относиться к молчанию в терапии. И вот что обнаружила.
1. Оказывается, если останавливаться в местах, где привычно реагировать, работать становится значительно тяжелее. Словно раньше я бежала по горячим углям, избегая боли, а теперь позволяю себе постоять вместе с клиентом там, где очень неприятно. Это особенно важно в работе с травматическим опытом.
2. Часто за желанием что-то сказать (объяснить, поддержать, интерпретировать) стоит собственная тревога терапевта, чувство беспомощности, стыда, желание быть полезным. К этим чувствам важно прислушаться. Они могут подсветить то, над чем стоит поработать в собственной терапии. А также рассказать о контрпереносе в работе с клиентом.
3. Если поспешные интервенции терапевта являются способом снять его собственную тревогу, он начинает отыгрывать, а не работать. То есть становится участником регрессии клиента, а не её контейнером.
4. Не всегда молчание уместно. Например, в начале терапии, когда и так много неопределённости, слова могут стать важной опорой. Они делают контакт ощутимым, а терапевта предсказуемым и живым.
5. Избегание пауз со стороны терапевта может позволить клиенту озвучить то, что с ним произошло, не погружаясь в болезненные переживания. Однако, если избегание хроническое, разговор рискует потерять терапевтический компонент.
6. Молчание — не равно игнорирование. Терапевту важно оставаться включенным и эмпатичеым. Если клиент не чувствует, что вы с ним, молчание может быть воспринято как покидание, особенно при травматическом переносе. Здесь необходимо аффективное присутствие.
7. Даже включенное молчание может задевать болезненные места у клиента. У одних поднимается чувство стыда (что он несет бред и кажется нелепым), у других — злость и обида на терапевта за его безучастие, у третьих — желание понравится и заслужить отклик. Эти реакции могут стать входом в более глубокую работу.
8. Полезным оказывается не само молчание как таковое, а то, что происходит за ним. А именно выдерживание и переработка того, что происходит в паузе.
Иногда самое трудное — остаться рядом, не делая ничего. Но именно тогда появляется то, что не могло быть услышано в других условиях.
Конфликт в психотерапии: прорыв или тупик?
Читаю в Threads: «Мой психотерапевт перестал меня понимать. У вас такое было? Где вы искали нового?». А реклама очередного агрегатора по поиску психологов призывает не терпеть неудобства в терапии и воспользоваться их ресурсом.
Культура удобства учит нас прислушиваться к своему дискомфорту и избавляться от его причины. Однако уход — не всегда хорошая идея. В психотерапии именно конфликт часто становится отправной точкой для настоящей работы. Если завершить терапию, не озвучив трудных чувств, можно лишить себя возможности изменить ситуацию и прикоснуться к ключевым внутренним процессам.
Однако, где грань, когда психотерапия действительно зашла в тупик, а когда собственная неудовлетворенность процессом — это лишь отражение внутренних конфликтов, проецируемых на терапию?
Давайте разбираться.
В психодинамической терапии рано или поздно наступает момент, когда внутренние конфликты, паттерны отношений и защиты, о которых клиент рассказывает, начинают воспроизводиться в терапевтическом пространстве — не только как содержание рассказа, но как живой, непосредственный опыт в отношении с терапевтом. Это проявляется в том, как клиент начинает ощущать, воспринимать и реагировать на терапевта. Когда это становится достаточно явными, а решительности хватает чтобы озвучить происходящее в диалоге, начинается основная терапевтическая работа.
Как понять, что дело в переносе?
1. Клиент начинает переживать то, что уже неоднократно испытывал в отношениях с другими людьми: ощущение, что его не замечают, недооценивают, отвергают или контролируют.
2. Какое-то слово, интонация или действие терапевта вызывает неожиданно сильные эмоции — гнев, обиду, тревогу.
3. Появляется жесткие ожидания по отношению к терапевту: он должен быть исключительно мягким всегда поддерживающим, не задающим сложных вопросов. Или, наоборот, строгим, директивным, дающим чёткие указания. Разочарование возникает, если он не соответствует этим ожиданиям.
4. Когда терапия касается болезненных или уязвимых тем, у клиента появляется острое желание всё прекратить: пропустить сессию, «взять паузу», сменить специалиста.
Эти реакции могут свидетельствовать о том, что “задета” не только текущая ситуация, но и старая, не до конца переработанная рана.
В этих случаях важно не торопиться с выводами, а попробовать обсудить происходящее с терапевтом. Именно такие эпизоды в психоаналитической терапии рассматриваются как центральные: они дают шанс увидеть, как устроены отношения, какие защиты активируются и что в психике нуждается в переработке.
Продолжение следует.
Далее поговорим о признаках, когда конфликт в терапии — не точка роста, а тупик.
Про «настоящих жертв»
Один из самых циничных аргументов в развернувшейся дискуссии о том, можно ли считать насилием секс с подростками, которые его не хотели, выглядит примерно так: «подобные истории отвлекают внимание от настоящих жертв насилия и мешают им получать помощь». Циничен он, во-первых, потому, что авторам таких аргументов с огромной вероятностью наплевать на любых пострадавших от насилия; во-вторых — из-за абсолютно нереалистичных требований, предъявляемых к людям, которые пережили тяжёлый травматический опыт.
Как любой патриархальный конструкт, образ «настоящей жертвы» полон неразрешимых противоречий. Она непременно должна сопротивляться, но не слишком сильно, иначе её саму заклеймят как агрессора (как произошло, например, в случае Эмбер Хёрд). Она не может проявлять сильные эмоции, иначе её сочтут истеричкой, и не может оставаться спокойной, ведь это как-то подозрительно — небось, врёт ради пиара. Она должна быть эксперткой по психологии и юриспруденции, чтобы её рассказ звучал достаточно весомо, но любые её объяснения всё равно могут быть отвергнуты со словами «нет доказательств».
На самом деле люди, пережившие насилие, могут вести себя по-разному, нередко — непонятным для стороннего наблюдателя образом. Но любое непонятное можно понять, если дать себе труд ознакомиться с вопросом.
И в общественном дискурсе, и даже в уголовном кодексе представление об изнасиловании по-прежнему строится на том, сопротивлялась ли пострадавшая — или была ли она в состоянии, в котором сопротивляться невозможно (например, без сознания). Но такой подход не учитывает работу человеческого мозга, который в большинстве случаев считывает сексуализированное насилие как прямую угрозу жизни и вместо более привычных нам реакций «бей» или «беги» выбирает «замри»: буквально — притворись мёртвым, чтобы хищник тобой не заинтересовался. Эта физиологическая реакция оцепенения, так хорошо описанная героиней подкаста «Творческий метод» Верой, не является следствием осознанного выбора: за неё отвечает так называемый «рептильный мозг», неподвластный произвольному контролю. Именно поэтому современная концепция согласия предполагает не отсутствие слова «нет», а присутствие уверенного «да», и именно поэтому сексуализированные действия с неподвижным молчаливым телом являются не сексом, а насилием.
Второй момент, из-за которого часто ломаются копья: «но если она сама потом предложила ему секс, значит, ей точно хотелось?». Этот вопрос, опять же, возникает из непонимания того, как работает травма. Есть немало причин, по которым люди в ситуации насилия могут сами инициировать сексуализированные действия. Это может быть желание ощутить контроль над происходящим и хотя бы так почувствовать себя в большей безопасности: если уж насилие неизбежно (как нередко бывает при длительной травматизации, например, инцесте), то я хотя бы буду знать точно, когда оно произойдёт. Или, как в случае с другой героиней подкаста, Викой, подобная инициатива может исходить из желания «переписать» травматический сценарий, почувствовать себя активно действующим субъектом, а не пассивным объектом, над которым надругался другой человек. Как будто бы я сама выбираю то, что происходит, и таким образом возвращаю себе власть над собственным телом и жизнью.
Пережившие насилие могут испытывать амбивалентные чувства к абьюзеру, не укладывающиеся в простую формулу «он ужасный человек, от действий которого я пострадала». Они могут вредить себе, могут чувствовать очень много или не чувствовать ничего, могут переосмыслять то, что с ними произошло, сколько угодно лет спустя. И на всё это они имеют право, потому что каждый из нас — главный свидетель своего опыта и главный эксперт по нему. И совершенно не важно, что об этом думают проходящие мимо «благожелатели», так переживающие за права «настоящих жертв насилия».
Домашнее насилие — это не только крайние формы вроде побоев. Это и крики, угрозы, удары по столу, пугающие действия и эмоциональный контроль. С подобным сталкивался каждый — в жизни или в профессиональной практике.
И почти каждый был в одной из трёх ролей:
• пострадавшим,
• тем, кто применяет насилие,
• или свидетелем.
С начала 1980–1990-х годов психологи начали активно разрабатывать программы работы не только с пострадавшими, но и с авторами насилия — теми, кто его совершает.
Это понятие до сих пор звучит тяжело, оно табуировано. Но чувствительность к теме растёт — и всё больше людей готовы говорить об этом честно. Сегодня за помощью обращаются пары, родители, мужчины и женщины, которые видят: их поведение причиняет боль, разрушает близость, отталкивает самых важных людей — и с этим хочется что-то делать. Чтобы работать с этой темой профессионально и уверенно, важно понимать: кто эти люди, что ими движет, как строить с ними диалог и помогать меняться.
С этим помогает модель НОКСА, разработанная Центром «Альтернатива» — практический и структурный подход к консультированию.
Она основана на 5 фокусах внимания, каждый из которых помогает продвигать клиента к изменениям:
1. Насилие – фокус на конкретном эпизоде.
Преодолевается: размытость и отрицание.
2. Ответственность – признание своего выбора.
Преодолевается: обвинение других, самооправдание.
3. Контекст – анализ личной истории и условий.
Преодолевается: идея насилия как случайного.
4. Следствия – осознание вреда и потерь.
Преодолевается: отсутствие эмпатии и игнорирование последствий.
5. Альтернатива – поиск новых стратегий.
Преодолевается: ощущение беспомощности, «по-другому не могу».
Познакомиться с моделью можно уже сейчас — через автокурс на Altdv.pro. Это удобный способ понять, интересна ли вам тема и подход. А дальше — можно углубиться в большой практический курс с множеством часов отработки и обратной связью от команды Центра «Альтернатива». Ссылка: altdv.pro
А на случай, если вы замечаете в своем поведении агрессивные проявления, у Центра «Альтернатива» есть консультации для авторов насилия, а также школа для родителей.
erid: 2W5zFHsvD52. Реклама ООО «Невская альтернатива»
Что такое мазохизм и есть ли он у вас?
Мазохизм часто описывают так, что с ним не хочется иметь ничего общего. А людей, кому присущи такие паттерны поведения, хочется выявить и отбраковать из своего окружения. Однако мазохизм в разной степени присущ каждому из нас. И хорошо бы работать с ним не через отвержение других, чтобы обезопасить себя, а через узнавание характерных черт в себе.
Поэтому предлагаю разобраться, что это за феномен, как выглядит снаружи и ощущается внутри и откуда берется.
Цитата из статьи на сайте популярной клиники:
«Настоящий мазохист получает истинное удовольствие от унижений и реальной боли. Он не мучается от страданий, он наслаждается ими»
Смотрю на свои красные руки со вздутыми венами. Они выкручивают мокрую тряпку с таким усилием, словно душат своего обидчика. «Ну какого хрена мне все это одной нужно? — жужжат в голове уже знакомые мысли. — Мало того, что работаю как проклятая, так ещё все по дому на моих плечах! И хоть бы кто спасибо сказал! Воспринимают как должное!»
Нэнси Мак-Вильямс в книге «Психоаналитическая диагностика» пишет о детях, которые потеряли своих родителей и попали в приемную семью. Они склонны испытывать чувство вины, думая, что их «плохие» качества привели к тому, что биологические родители их бросили. Чувство вины, в их случае, легче, чем чувствовать себя слабым и беспомощным.
Провоцирование приемных родителей позволяет подтвердить свою плохость, получить наказание и облегчение за ним. Кроме того так они могут смещать чувство вины с себя на опекунов, убеждая себя и других, что это их опекуны плохие.
Сейчас я встану на зыбкую почву, но когда меня это останавливало.
Я вижу негодование на просторах интернета по поводу сеттинга: кто-то считает, что сессия в 1,5-2 часа противоречит физиологии и этике, кто-то считает оплату пропущенной встречи недопустимой потому что услуга не была оказана, кто-то считает, что договор способен оградить терапию от нарушений и топит за соблюдение правил.
Как будто сама по себе правильность процедуры уже гарантирует терапевтический эффект.
Это соблазнительная позиция: она создаёт иллюзию контроля, защищает от тревоги и позволяет почувствовать себя на стороне порядка. Но психотерапевтическая работа никогда не сводилась к механическому исполнению регламента.
В погоне за правилами есть риск упустить важное: то, что стоит за так называемым нарушением границ.
Вместо того, чтобы использовать сеттинг и то, что происходит вокруг него в пользу терапии, терапевт или аналитик превращается в карающего взрослого, который (часто как и в истории клиента) не способен услышать то, что требует внимание, что хронически было проигнорировано.
Сеттинг — это часть психотерапевтического процесса. Он создает условия, в которых разворачивается перенос и клиент может отыгрывать то, что пока не способен выразить словами.
Поэтому специалисту важно не только удержать рамку, но и остаться внимательным к бессознательному смыслу происходящего. Помочь клиенту перевести свой поступок в слова и осознать мотив.
Мы с моим коллегой, Артёмом Праведным, готовим лекцию на тему, в которой хотелось бы разобраться и разложить все по полочкам. На мой взгляд, это самая искаженная тема в психологии, где много упрощений и заблуждений. Анонс опубликую ниже.
А также напомню, что в записи можно приобрести лекции из цикла «Расстройства с пересекающимися симптомами»:
«СДВГ: мифы и реальность»
«Расстройства аутистического спектра: диагностика и терапия»
«КПТСР: что нужно знать психологу»
«Биполярное аффективное расстройство и его диагностика»
«Пограничное расстройство личности»
А также лекцию «Психофармакология для психологов»
Цель этих лекций — помочь специалистам структурировать информацию об этих расстройствах и провести границы в диагностике, подходах к лечению (медицинских и психотерапевтических).
💵 Стоимость записи — 45€ или 4000 руб.
Для участников этого канала скидка 10%
❗️ Чтобы приобрести, напишите, пожалуйста — @arinapsy или заполните заявку на сайте.
Почему стоит посмотреть сериал «Дом с прислугой» — взгляд психолога
Сериал «Дом с прислугой» отличный пример как реборн-кукла из переходного объкта, помогающего пережить утрату может превратиться в поддержку отрицания. В сюжете все доведено до абсурда, но как раз этим сериал и прекрасен. Он ярко показывает, что происходит с психикой человека в горе и что будет, если застрять в этом процессе.
История такая (в тексте есть лёгкие спойлеры к началу сериала):
Дороти Тёрнер, телевизионная журналистка, и ее муж Шон Тёрнер, шеф-повар, переживают трагедию: их младенец Джерико погибает. В начале мы не знаем, при каких обстоятельствах: это несчастный случай или Дороти его убила? Мать не выдерживает утраты и впадает в состояние ступора. Чтобы как-то помочь ей, подруга семьи, она же что-то типа телесного практика, предлагает необычный метод: временно заменить сына реалистичной куклой. И это, действительно, срабатывает: женщина выходит из критического состояния и увлеченно начинает заботиться о реборне.
В какой-то момент семья нанимает няню для «ребенка». Здесь еще муж и брат героини понимают всю абсурдность ситуации, но ради любимой Дороти они готовы поддержать эту игру. Так вся семья начинает потакать безумию женщины, боясь, что правда ее разрушит.
После появления няни происходит невозможное: кукла превращается в настоящего младенца. Мы до конца не знаем: это чудо, коллективный психоз, ловкая манипуляция няни или что-то сверхъестественное. Это позволяет зрителям также, как и участникам происходящего, то верить в невозможное, то подозревать обман или всеобщее помешательство.
Сериал полон символов, которые пробиваются сквозь фасад благополучия и возвращают нас к реальности. Фундамент дома трещит по швам словно напоминает о том, как хрупка та иллюзия, которую герои все вместе создали. Опарыши как символ тайны, которая гниет под фасадом. Вы можете покрасить стены, купить дорогую мебель и нанять няню, но то, что скрыто, всё равно начинает проступать наружу. Сверчки как навязчивые тревожные мысли: когда мы пытаемся игнорировать их, они становятся только громче.
Любопытно, что сама кукла-реборн — это словно переходный объект по Винникотту, но доведенный до абсурда. Обычно дети используют игрушку, чтобы отделиться от матери, но здесь мать использует игрушку, чтобы не отделяться от умершего ребенка.
Через историю Тернеров мы видим, как легко человек может соглашаться на галлюцинацию, если она обещает избавление от боли.
Если соберетесь смотреть, я должна вас предупредить: сериал весьма мрачный и жуткий. Чем-то напоминает фильм «Мама!» Даррена Аронофски. Если тема родительской утраты для вас сейчас является болезненным триггером, лишний раз подумайте прежде чем смотреть.
Открытая сессия № 8 (запись)
Встреча о том, что путь к легкости и настоящей близости может лежать через встречу со старой болью.
Запись будет доступна месяц.
Ссылка
Код для входа: Tu8T5&@.
Совсем недавно (в конце 2025 — начале 2026 года) стало известно, что Meta получила патент на технологию, позволяющую ИИ имитировать поведение пользователя после его смерти или во время длительного отсутствия.
Нейросеть обучается на ранее опубликованных постах, комментариях, лайках и особенностях общения человека. После его «исчезновения» система может продолжать публиковать контент, ставить реакции и даже отвечать на личные сообщения так, будто пользователь всё ещё активен.
Хотели бы вы, чтобы после вашей смерти или смерти близкого человека ИИ-ассистент продолжал вести его/ваши социальные сети?
Будет интересно, если обоснуете свой ответ в комментариях.
4. Сериал разрушает представления, что в такую ситуацию могут попасть только глупые и наивные люди
Интеллектуально и социально Марковиц был вполне сохранен. Ключевую роль сыграла комплементарность пары: зависимый клиент и контролирующий терапевт. Идеализация со стороны клиента и нарциссическое всевластие со стороны психиатра. Система долго выглядела работающей: клиент чувствовал облегчение и смысл, терапевт — значимость и власть. Это и делало ситуацию такой устойчивой и разрушительной.
❗️Отдельно отмечу: неосознанность и слепые зоны психиатра не снимают с него ответственности за его нарушения этики.
5. Длительность терапии не определяет ее эффективности
Если в терапевтических отношениях не происходит большего понимания себя, не появляется выбор там, где раньше были только автоматические реакции, не растёт способность выдерживать чувства, не усиливается автономия и независимость от терапевта, — то мы скорее всего имеем дело с процессом, который поддерживает привычные способы функционирования и не приводит к психическим изменениям.
Иногда для серьёзных изменений действительно нужно время. Однако хорошая терапия постепенно делает себя менее необходимой. Если же годы работы лишь укрепляют ощущение, что без терапевта вы не справитесь, — эффективность такой терапии как минимум сомнительна.
Важно помнить! В аналитических отношениях оба участника являются «запретными объектами». Нарушения границ всегда связаны с разыгрыванием переноса и контрпереноса.
Не каждое разыгрывание автоматически разрушительно. Критично то, может ли оно быть осознанно, обсуждено и вовремя остановлено.
Правда, ложь и Новый год
По-настоящему меня раздражают не правдолюбцы, а правда как таковая. Почему иные с ней так носятся? Разве кто-нибудь находил в ней поддержку и утешение, какие дарует нам вымысел? Поможет ли вам правда в полночный час, в темноте, когда ветер голодным зверем завывает в дымоходе, молнии играют тенями на стенах вашей спальни, а длинные ногти дождя выбивают дробь на оконном стекле? Нет. Когда холод и страх делают из вас застывшую в постели мумию, не надейтесь, что лишенная крови и плоти правда поспешит к вам на помощь. Что вам нужно в такой момент, так это утешительный вымысел. Милая, славная, старая добрая ложь.
Диана Сеттерфилд “Тринадцатая сказка”
Часть 3. Как невыносимые переживания становятся источником конфликтов в обществе
Контейнирование важно и в масштабах общества. Тот же механизм, который действует внутри одного человека, проявляется и в масштабах общества. Когда коллективные травмы не осмыслены, энергия, которая должна быть переработана психикой, ищет выход наружу. И тогда мы видим:
— агрессию и враждебностью между группами,
— поляризацию, когда «внутренние конфликты» одной группы проецируются на другую,
— повторение исторических травм в виде насилия, дискриминации, культурной жестокости.
Все эти проявления — разные способы справиться с напряжением, которое невозможно вынести внутри.
Сегодня проявления коллективных травм часто видны в социальных сетях: через поляризацию, агрессивные дискуссии и постоянное деление на «своих» и «чужих». Массовые реакции на кризисы также показывают работу этих механизмов: страх и паника быстро перерастают в обвинение «врагов». Это отлично демонстрирует неспособность сейчас осмыслить происходящее и искать совместные решения.
А когда напряжение в обществе достигает предела, действует жёсткая цензура, и говорить прямо становится опасно —психика ищет обходные пути. Один из немногих способов сохранить внутреннюю свободу — говорить намёками, через метафоры, переносы и символы. Так делали люди в советское время: выражали себя в искусстве, литературе, юморе. Метафора тогда становилась не столько украшением речи, сколько способом сохранить способность думать и чувствовать, когда прямое высказывание невозможно.
Так метафора становится инструментом выживания психики, позволяя сохранять способность думать, чувствовать и не терять себя в условиях давления и насилия.
Если сегодня непросто выразить свои мысли вслух и удерживать ясность в том, что происходит, стоит помнить: стремление искать смысл и выражать переживания — это уже способ сохранить себя. Пока мы можем думать, чувствовать и называть происходящее своими словами, у нас остаётся шанс не воспроизводить травму, а исцелять её.
Как невыносимые переживания раскалывают личность и становятся источником конфликтов в обществе
В начале октября я съездила на конференцию International Psychoanalytic Association, посвящённую теме «Контейнирование деструктивных процессов: в психотерапии и в обществе». Пытаюсь переварить услышанное на конференции и делюсь своими выводами. Ниже вы увидите 3 кусочка большого текста, которые не поместились в один пост.
—————————
Часть 1. Как психика справляется с невыносимым
Существуют обстоятельства, при которых жизнь предоставляет индивиду условия для реактивации травмы, пережитой в раннем возрасте
Марилия Айзенштейн
Молчание как триггер
«Когда я публично выступаю, мне очень важно видеть зрителей. Поэтому я не переношу онлайн-выступления или (ещё хуже) — радио. Если на той стороне тишина, я проваливаюсь в стыд. Мне кажется, что я несу чушь. Что я не интересный»
«Мне сложно, когда мой муж замыкается и не говорит со мной. Со временем я научилась понимать, что он имеет право на плохое настроение. Но в момент я все равно чувствую вину. Мне кажется, что своим молчанием он наказывает меня»
Конфликт в психотерапии: прорыв или тупик? (Часть 2)
Когда в терапии удалось дойти до негативного переноса и развернуть конфликт — это повод для радости. Это значит, что доверие в альянсе достаточно крепкое, чтобы разместился внутренний мир клиента и появился шанс на высокую степень близости.
На деле же этот период редко сопровождается радостью. Он становится серьезным испытание и требует от участников процесса высокой степени внутренней зрелости и способности к выдерживанию.
Как бы мы оптимистичны не были, иногда конфликт — это сигнал, что что-то пошло не так.
Отто Кернберг подчеркивал: не всякое ухудшение процесса означает рост. Есть ситуации, где терапия действительно зашла в тупик:
1. Терапевт не выдерживает контрперенос
В моменты конфликта терапевту важно:
— быть живым и затронутым происходящим,
— осознавать свой контрперенос,
— не быть захваченным настолько, чтобы начать слепо отыгрывать контрперенос, повторяя сценарий клиента,
— выдерживать негативные переживания и возвращаться в диалог.
Если терапевт начинает морализировать, критиковать, спорить, остро реагировать или, напротив, боится выразить честную реакцию и становится уклончивым — это может указывать на его собственную неосознанную вовлечённость.
Контрперенос — неизбежен. Он не делает терапевта «плохим» сам по себе. Зрелый специалист — не тот, кто не испытывает сложных чувств, а тот, кто способен осознавать свои реакции, перерабатывать их (в супервизии, личной терапии) и использовать как источник информации о клиенте.
Alexander Levchuk пишет:
«Контрперенос - это воздух, которым дышат наши клиенты. Но воздух, пропущенный через наши легкие»
Тоска по «безумию»
Как-то в лекции про биполярное аффективное расстройство (БАР) психиатр и психотерапевт Артём Праведный рассказывал про фазы настроений. Кого-то внутри расстройства качает от состояния «горы сверну» до «лежать бревнышком на диване 3 года». Кого-то от депрессии до того, что мы называем нормой. А кому-то «повезло» больше: их качели не опускаются в депрессию, а уходят от нормы сразу в манию (но до психиатров такие доходят редко). Несколько графиков из лекции с вариациями БАР прикреплю ниже.
Так вот, после стабилизации состояния, норма человеком может переживаться как ощущение эмоциональной плоскости. Он был на подъеме, помнит, как это было, и никакая норма не сравнится по яркости и драйву с состоянием мании. Или ощущение «здоровья» может размываться и в ровном состоянии казаться, что что-то не то, чего-то не хватает. Такая аффективная ностальгия часто приводит к саботажу лечения: человек перестаёт пить стабилизаторы настроения, чтобы вернуть себе «полёт».
Что-то подобное я наблюдаю, когда человек избавляется от тревоги и тоскует по тому времени, когда она была. Особенно, если она являлась топливом для активной жизни: новые проекты, чтобы не умереть от бедности; спорт от страха старости, ведение социальных сетей, чтобы поддерживать ощущение «я есть».
Или когда человек выходит из созависимых отношений, где интенсивность переживаний очень высока, и идет в то, что называется здоровыми отношениями. А здоровые отношения, как иногда шутят психологи, — скучные отношения. И тогда человек сталкивается с вопросом «люблю ли я?», так как любовь ассоциируется с теми сильными эмоциями, что он испытывал на фоне страха потерять привязанность. А спокойствие воспринимается как равнодушие. Поэтому в практике достаточно примеров, когда завершали хорошие отношения и возвращались к драме.
Важно понимать, что психотерапия не заканчивается после того, как проблема решена: тревога ушла, настроение стабилизировалось, появились надежные отношения. Важно ещё адаптироваться к новой реальности. Понять, от чего получать удовольствие, когда все ровно. Поверить, что когда относятся хорошо, за этим нет подвоха. Найти мотивацию двигаться и развиваться, когда нет тревоги. Выдерживать отсутствие крайностей. Научиться выносить скуку, пустоту, монотонность — без паники и бегства. Это работа не про то, чтобы вернуть яркость, а про то, чтобы научиться чувствовать себя живым в норме.
Ну и, конечно же, важно признать утрату. Старая версия себя хоть и причиняла много неудобств, но за столько лет стала уже такой понятной и родной.
Если знакомо то, о чем я пишу, ставьте 🔥
Если вам нравится читать то, что я пишу, наверняка понравится и этот канал.
Женя Новикова, автор канала «Между нами говоря», пишет о сексуализированном насилии в детстве, кПТСР и психотерапии. Что ценно (и смело, на мой взгляд) — она говорит психотерапевтическом процессе с двух сторон: как психотерапевт и как клиент. Это тот случай, когда за текстами виден живой человек.
Что вы найдете на канале?
Женя отвечает на вопросы своих читателей. Делает она это без экспертного зазнайства (я сейчас расскажу, как вам жить), а честно и по-человечески. Сочувствует, остается рядом и старается помочь.
Мне понравился пост про травматическую вину — почему в произошедшем мы можем винить себя и что это чувство за собой прячет.
Любопытными оказались размышления о фильме «Субстанция» через призму диссоциации.
Здесь о том, что в психотерапии важнее новых знаний, техник и ответов на вопрос. Подписываюсь под каждым словом.
А размышления автора о том, кто такие настоящие жертвы, я опубликую ниже.
Что если абьюзер — это я сам?
«В жизни я вообще не склонна проявлять агрессию. Но однажды произошел случай, который меня напугал. У моей собаки была течка и она вела себя раздражающе: терлась об меня, скулила. Это было так отвратительно, что в одно мгновение я сорвалась, схватила ее за холку и швырнула об стену. Я не знаю, что это было и откуда во мне столько ненависти. Меня это сильно испугало!»
«Когда дочь плохо себя ведет, я перехожу на крик и оскорбления. Я не знаю, как по-другому могу повлиять на нее. Когда говорю спокойно, это не работает. А недавно я сжал ее руку так сильно, что на запястье остались синяки»
—————————
Мы часто говорим о жертвах насилия, но что, если мы сами стали теми, кто причиняет боль? Не обязательно это крайние формы абъюза вроде побоев. Это могут быть крики, угрозы, удары по столу, пугающие действия и эмоциональный контроль.
Страшная правда в том, что внутренний абьюзер, о котором я писала выше, может направлять свою жестокость не только против нас самих, но и вырываться наружу, разрушая наши отношения с другими людьми.
Признаваться в абъюзивных поступках порой куда сложнее, чем рассказать о себе как о жертве. А выйти из круга жестокости для автора насилия — и вовсе задача со звездочной. Это сложный и долгий процесс, требующий честности с самим собой, готовности к изменениям и настойчивости. Первый шаг в этом процессе — это увидеть свое разрушающее поведение и признать, что оно причиняет боль.
Что стоит за жестокостью?
Жестокость не возникает на пустом месте. За агрессией часто стоят внутренние конфликты, страхи и неосознанные установки, которые сформировались задолго до того, как человек начал причинять боль другим. Почему так происходит?
1. Травматический опыт в прошлом
Большинство авторов насилия сами пережили насилие в детстве — физическое, эмоциональное или сексуальное. Их психика усвоила насилие как способ взаимодействия с миром. Важно понимать: они не обязательно осознают эту связь.
Люди, подвергшиеся насилию, с одной стороны могут видеть абьюз как норму («Меня били и ничего, нормальный вырос»), а с другой — склонны интерпретировать нейтральные или двусмысленные социальные сигналы как враждебные и реагировать на них агрессией, с целью защиты.
2. Алекситимия и слабая рефлексия
Многие из них не умеют распознавать и выражать свои эмоции словами. Гнев, стыд, беспомощность накапливаются, пока не находят выход через агрессию.
3. Чувство собственной уязвимости
Вопреки распространённому мифу, авторы насилия не всегда ощущают себя сильными. Чаще они глубоко уязвимы и боятся потерять контроль. Насилие для них — защитный механизм, который помогает подавить страх или чувство униженности.
4. Жёсткие убеждения о власти и контроле
Они могут считать, что отношения строятся на подчинении: «Если я не доминирую, значит, мной будут управлять». Эти установки могут быть бессознательными, но они направляют поведение.
5. Разрыв между действиями и ответственностью
Им сложно взять ответственность за своё насилие. Виноватыми оказываются жертвы («она сама довела»), обстоятельства, алкоголь, стресс. Признание собственной агрессии вызывает у них сильный стыд, а с ним трудно справляться.
Каждый из этих факторов может стать почвой для насилия, но это не оправдание, а лишь объяснение. Важно не просто понимать причины, но и искать способы разорвать этот круг.
А вы когда-нибудь замечали, что ведёте себя жестоко с другими?
Ну что с того, что я там был: путеводитель по комплексному посттравматическому стрессовому расстройству
#что_почитать@mentalpie #КПТСР@mentalpie
Я к вам с хорошими новостями! Книга Анастасии Жичкиной, о которой я писала выше, уже вышла в продажу.
Знаете, есть такая литература, которую читаешь и словно за руку с автором идешь в места, куда один бы не осмелился заглянуть. Мне кажется, что книга «Ну что с того, что я там был» — это именно такой случай. Автор — проводник, который не просто знает в теории, как все устроено, а словно побывал в этом мире и знаком там с каждой тропинкой, с каждым закуточком.
Она будет полезна:
• тем, кто чувствует, что с ним «что-то не так», но не может это объяснить;
• тем, кто вырос в неблагополучной среде и пытается понять, как это отразилось на его жизни;
• тем, кто сомневается в своих воспоминаниях и не уверен, «было ли это действительно так страшно»;
• тем, кто проходит терапию или только задумывается о ней и хочет лучше разобраться в том, что с ним происходит.
Также рекомендую книгу практикующим психологам. Она помогает глубже понять внутренний мир человека с кПТСР. Я нашла в ней точное описание нюансов травматического опыта, которые не встречала до этого в других книгах. Вы узнаете, как устроена диссоциация, почему кПТСР так сложно диагностировать, как помочь клиенту рассказать свою историю и — что самое важное — зачем.
Купить можно здесь:
Fresh Verlag (за пределами России)
Озон (Россия и Беларусь)
Если хотите познакомиться с текстами Анастасии, это можно сделать в ее телеграм-канале «кПТСР: чемодан с текстами»
Я уверена, что эта книга не только даст новые знания, но и откроет важные вопросы для размышлений. Если вы чувствуете, что пришло время разобраться в своём опыте, она станет для вас верным помощником.