1. Плюсы падения мадурацкого режима очевидны. Описывать их не буду.
2. Минусы того, что Америка выступила в качестве мирового жандарма именно в данный момент, тоже вполне очевидны. Кое-что хотелось бы сказать на эту тему, но лучше воздержусь.
3. Охать и ахать по поводу этики действий «лидера свободного мира» нет никакого желания. На моей памяти были уже война во Вьетнаме, две войны в Ираке, война в Афганистане, захват Мануэля Норьеги и многое другое. Я давно уже не рассматриваю мировую политику с этических позиций и готов ко всему… хотя, конечно, не ожидал от Трампа такой прыти именно сегодня.
4. А вот про Дональда Трампа надо сказать, поскольку здесь есть момент неочевидный. За последний год каких только высказываний в его адрес я не читал у наших интеллектуалов. Его называли идиотом, старым маразматиком, жертвой манипуляций и даже агентом каких-то спецслужб. У него находили деменцию, нарциссизм, противоречия в высказываниях. Публиковали в соцсетях совершенно неприличные (и главное – тупые) карикатуры, изображающие Трампа во всех видах. Люди, помешавшиеся на ненависти к Трампу, даже не задавали себе вопрос, как столь жалкая личность смогла стать демократически избранным президентом огромной и в целом очень неглупой страны. И вот сегодня мы получили пример четко продуманной, тщательно подготовленной и умело выполненной операции такого масштаба, что определяющая роль американского президента в ней очевидна.
Трамп точно не мой герой. Но полагаю, что хотя бы сегодня следует задуматься о том, что риторика Трампа и его реальные воззрения – совершенно разные вещи. Риторика используется для манипулирования массами и, поскольку в этом деле Трамп успешен, выходит, что он хорошо понимает, как следует править толпой. А вот конкретные действия из риторики не вытекают. Странно, что многие интеллектуалы этого не поняли. Хотя, может, это я не понял, что они на самом деле не являются интеллектуалами и лишь представлялись мне таковыми, поскольку любили писать тексты, казавшиеся до поры до времени вполне взвешенными.
Побеседовали с Павлом Усановым о книге "Пути России от Ельцина до Батыя" https://www.youtube.com/watch?v=b6NA03gxzfc
Читать полностью…
Спасо-Преображенский собор. Санкт-Петербург.
Читать полностью…
До конца нашей новогодней распродажи осталось два дня
Сделали для вас подборку нескольких важных исторических книг, которые вышли в «НЛО» в 2025 году:
— Дмитрий Травин «Пути России от Ельцина до Батыя»
— Пол Верт «1837 год»
— Константин Ерусалимский «Император святой Руси»
— Михаил Агапов «Ревность о Севере»
— Татьяна Островская «Культура и сопротивление»
До 31 декабря на нашем сайте и в магазине «НЛО» в Петербурге проходит новогодняя распродажа — все книги (кроме предзаказов) можно купить со скидкой 20%!
Кажется, когда я лет в 16 впервые прочел эти строки, мое ощущение жизни на сто процентов с ними совпало. «Дух бродяжий! Ты все реже, реже // Расшевеливаешь пламень уст. // О, моя утраченная свежесть. // Буйство глаз и половодье чувств». Свежесть жизни уходила куда-то вместе с непосредственностью детских игр. Дух бродяжий давила тупая школьная тоска. А ведь я даже не достиг еще того возраста, когда Сергей Есенин написал это свое великое стихотворение!
Лет через 10 – уже в есенинском возрасте – я перечитывал «Не жалею, не зову, не плачу. // Все пройдет, как с белых яблонь дым. // Увяданья золотом охваченный. // Я не буду больше молодым». И вновь возникло ощущение конца: все прошло, впереди лишь увяданье. Хотелось жалеть и плакать. Хотелось кого-то звать на помощь. Но ясно было, что все это совершенно бесполезно.
Потом я еще много раз возвращался у Есенину: «Жизнь моя? Или ты приснилась мне?» И сегодня мне кажется, что лишь приснились те годы, когда бродяжий дух носил меня по Италии, Германии, Бельгии, Польше, обогащая знаниями и чувствами, которых не вычитаешь в книжках. Приснились годы, когда я в одном из лучших университетов страны надеялся сформировать круг ученых, способных расколдовать нашу страну, бросив трезвый взгляд на ее порядком запущенные проблемы.
Впрочем, пока я жалел о прошлом, жизнь шла, и «пламень уст» расшевеливали все новые идеи, а «сердце, тронутое холодком», вдруг начинало вновь сильно биться. В промежутках между приступами отчаяния удавалось сделать столько, что причины былых разочарований мне самому становились неясны. «Страна березового ситца» уже не манила шляться босиком, но открывались новые манящие страны, и я скакал по ним на «розовом коне», прорываясь в такие уголки знаний, о которых даже помыслить не мог в годы первого знакомства с Есениным.
А для Сергея Есенина все закончилось петлей ровно сто лет назад, 28 декабря 1925 года в отеле «Англетер» моего родного города Ленинграда.
Сенатская площадь-1825: двести лет спустя
1. В день 26 декабря по новому стилю (что соответствует 14 декабря по юлианскому календарю) в 1825 году в Санкт-Петербурге произошло событие, которое в историографии известно, как «восстание декабристов». Точнее, это была первая часть трагедии, поскольку вслед за выступлением на Сенатской площади имперской столицы в Киевской губернии произойдет вооруженное выступление 29-го пехотного Черниговского полка. Оно продлится с 29 декабря 1825 года (10 января 1826 года) по 3 (15) января 1826 года и будет жестоко подавлено правительственными войсками.
2. Однако сам феномен декабристов и декабризма намного шире, чем события нескольких пред-и-постновогодних недель 1825-1826 гг. Согласен на все сто с историком Дмитрием Травиным в том, что выход войск на Сенатскую площадь- это только самая зрелищная часть трагедии, но начиналась она раньше. Впрочем, продолжая эту мысль, скажем, что и окончилась намного позже. И дело даже не в пресловутых «трех поколениях революционеров», схеме, надо признаться, мастерски изложенной в ленинской статье «Памяти Герцена» (1912). Корни Сенатской-1825 и в попытках модернизации сверху «единственным европейцем в России», правительством, начатых Екатериной Великой (1729-1796) и продолженных ее любимым внуком государем Александром Благословенным (1777-1825), и в Отечественной войне 1812 против нашествия «двунадесяти языков», и в Заграничных походах русской армии 1813-1814 гг.
3. Но в 1825-1826 гг. все не окончилось. И заслуга декабристов была не только в том, что они таки «разбудили» Герцена (1812-1870). В не меньшей степени они разбудили государя Николая I (1796-1855), графа Александра Бенкендорфа (1782-1844) и генерала Павла Киселева (1788-1872). Вспомним хотя бы работу т.н. «Секретных комитетов» в николаевское царствование. Их деятельность- прямое следствие Сенатской. И имперскими бюрократами, как и «дворянами-революционерами» двигали во многом одни и те же мысли. Как обновить империю, не создавая рисков для самого существования государства.
4. Но разве не над этим же проклятым вопросом бьются лучшие умы сегодня? Как сделать так, чтобы обретение свобод и прав не привело к анархии, хаосу и новому возвращению ярма, только уже более крепкого? И возвращения хотя бы потому, что хаос и новое издание «пугачево-махновщины» ничем не лучше несвободы (а для тысяч и десятков тысяч даже хуже). Бенедетто Кроче (1866-1952) писал, что история нередко ставит проблемы своего времени, а не той эпохи, которую, она изучает. И история декабристов не единожды становилась благодатным материалом и для оправдания единственно верного «освободительного движения», и для легитимации реакционного курса. Но ведь и то, и другое- крайности, мешающие объемному и сложному восприятию отечественной истории.
5. Давайте задумаемся, что двести лет назад по разные стороны баррикад оказались патриоты России. Одна из икон декабризма Павел Пестель (1793-1826) в 19 лет был ранен при Бородино. Но ведь против него были и такие яркие персоны, как Александр Чернышев (1785-1857), русский резидент при французском императорском дворе, военачальник и администратор, будущий военный министр. Его портрет кисти Джорджа Доу (1781-1829) оказался в знаменитой Военной галерее Зимнего дворца рядом с другим героем войны 1812 года декабристом Сергеем Волконским (1788-1865). Два родных брата Орловых, два русских героя Алексей Федорович (7 ран под Бородино) (1786-1861) и Михаил Федорович (участник обороны Смоленска, а затем партизан) (1788-1842), в декабре 1825 году политически разошлись!
6. Таких примеров хватило бы и на отдельную книгу! Все эти люди любили наше Отечество, «смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно». И вряд ли имеет смысл устраивать посмертный конкурс на звание лучшего патриота между ними! Прав Жан Жорес (1858-1914), говоря о революции, как «варварской форме прогресса». Но прав и Алексис Де Токвиль (1805-1859), считавший , что революции во многом- плоды ошибок и провалов «старых режимов».
Реформаторы смогли все же одержать победу над русской историей. Причем победа была одержана не на площади с оружием в руках, а в длинных коридорах власти с пером и бумагой. Достижение Николая Алексеевича Милютина, как и его брата генерала Дмитрия Милютина, осуществившего чуть позже радикальную военную реформу, Гордин справедливо назвал в одной из своих статей великим подвигом бюрократов. Бюрократов, дождавшихся своего времени, умело договорившихся как с высшей властью, так и с обществом, а главное – сосредоточивших силы именно там, где оказалось возможным реально добиться реформаторского успеха, зажав в кулак «души прекрасные порывы» ради достижения практического результата.
Смеешь выйти на площадь?
Конечно, мы ценим в нашей истории не только практический результат, но и души прекрасные порывы, без которых, наверное, никогда ничего не менялось бы. Старый вопрос Александра Галича – «Смеешь выйти на площадь в тот назначенный час?» – по-прежнему актуален. И потому двухсотлетие восстания на Сенатской – значимая дата декабря 2025 г. Но еще про одну дату этого месяца надо обязательно сказать в завершение статьи. 23 декабря 2025 г. исполняется девяносто лет главному редактору петербургского журнала «Звезда» Якову Аркадьевичу Гордину, без выдающихся научных трудов которого мы многого бы не знали о нашем прошлом.
В борьбе с русской историей
«Мятеж реформаторов» показывает нам, как не могли договориться между собой декабристы. Но есть у Гордина книга и об отношениях власти с обществом. О том, как не могли договориться между собой и они, хотя стратегически ставили перед собой схожие задачи. Книга эта, зародившаяся давным-давно в виде журнальной публикации и затем неоднократно дополнявшаяся и переиздававшаяся, называется «Гибель Пушкина: 1831 – 1836». С нее, по сути дела, начинались многолетние исследования Якова Аркадьевича о рабстве и свободе, о тактике и стратегии преобразований, о реформаторстве и контрреформаторстве. Тот, кто с детства знает, что «погиб поэт – невольник чести, – пал, оклеветанный молвой», обнаружит, что все было намного сложнее. А тот, кто не видит за гибелью Пушкина ничего иного, кроме запутанных любовных интриг, кончившихся дуэлью с Дантесом, взглянет на проблему с принципиально иной стороны.
Яков Гордин – сын Аркадия Моисеевича Гордина, известного исследователя, литератора-пушкиниста, заместителя директора по науке Пушкинского заповедника – с детства знал пушкинский мир, как свои пять пальцев. И, став ученым, он связал тот мир, в котором пребывал еще в детские годы, с миром, который создал своими многолетними изысканиями в сфере российской политической истории.
Яков Аркадьевич предлагает нам парадоксальный подход: он рассматривает позднего Пушкина, как политика. Или, может, точнее, как автора, перешедшего от яркой возвышенной поэзии к скрупулезной трагической истории для того, чтобы с помощью серьезного научного исследования на политику воздействовать. Пушкин стремится воспользоваться хорошими личными отношениями с Николаем I для того, чтобы, во-первых, писать историю, получив свободный доступ к архивам и материальную поддержку со стороны государства, а, во-вторых, для того, чтобы с помощью исторической аналитики достучаться до государя и повести его по тому реформаторскому пути, который представлялся тогда оптимальным. Александр Сергеевич полагает, что бунты неконструктивны даже с души прекрасными порывами, а правительство в России – единственный европеец, который при желании может освободить общество от пут и подтянуть его до своего уровня.
Поздний Пушкин превращается в системного либерала, если можно воспользоваться этим популярным ныне термином для характеристики событий двухсотлетний давности, и претерпевает все тяготы подобного положения, оказавшись чужим среди своих и столь же чужим среди чужих. Как друзья, так и враги критикуют Александра Сергеевича за пресмыкательство перед властями, за утрату былой тяги к свободе, за имперство, за лень и даже за потерю таланта. Его оценивают с позиций шахматиста, просчитывающего комбинацию на пол хода вперед, тогда как Пушкин попытался выстроить многоходовую стратегию, недоступную уму простого обывателя. Попытался – и просчитался. Сислиб под ударами, наносимыми сверху, снизу и сбоку, стал не величественной и даже не трагической, а чуть ли не комической фигурой.
Николай не оправдал его ожиданий. В нем оказалось гораздо больше от прапорщика, чем от Петра Великого. Попытки договариваться о конструктивных шагах с высшей властью на поверку вышли столь же провальными, как и попытки реформаторов договариваться между собой ради мятежа, способного эту власть переменить.
Общество также не оправдало его ожиданий. Оказалось, рыночный спрос на серьезную историческую литературу («Историю пугачевского бунта»), способную объяснить суть некоторых российских проблем, столь мал, что даже не компенсирует ни финансовых инвестиций издателя, ни творческих вложений автора.
Не оправдал его ожиданий и важнейший пример реформаторства на Руси – пример Петра Великого. То, что делал в свое время этот государь, вряд ли можно было подать в качестве образца для новых государственных акторов, действующих в иную эпоху и пытающихся решить иные задачи.
Пляска смерти на Сенатской
Книгу «Меж рабством и свободой», несмотря на ее большое самостоятельное значение, можно, наверное, рассматривать в качестве своеобразного приквела к появившейся еще во второй половине 1980-х годов книге Якова Гордина «Мятеж реформаторов: 14 декабря 1825 года». Сегодня мы отмечаем двухсотлетие этой даты, и, думается, стоит взглянуть на восстание декабристов глазами автора этого оригинального исследования, поскольку Якову Аркадьевичу удалось избежать двух крайностей: той, что сформировалась благодаря старому ленинскому взгляду, и той, что формируется сегодня, когда Ленин с его революционностью вышел из моды.
В советское время взгляд на события 14 декабря формировался по известному каждому школьнику принципу: декабристы разбудили Герцена, Ленина, ленинцев, и т.д., и т.п. Из такого принципа вытекало три важных вывода. Во-первых, главным в деятельности декабристов считалось именно восстание – попытка с оружием в руках свергнуть самовластье, на обломках которого «напишут наши имена». Во-вторых, восстание рассматривалось, как действие неудачное, но являющееся прообразом будущей успешной революции, осуществленной большевиками, не страдавшими в отличие от декабристов дворянской классовой ограниченностью. В-третьих, возможности мирного преобразования России вообще в связи с движением декабристов не рассматривались, поскольку реформаторский путь развития считался априори ограниченным, т.е. ведущим лишь к победе буржуазии над дворянством, но не к построению коммунистического бесклассового общества.
В наше время на декабристов все чаще смотрят как на честных, но ограниченных путаников. Не потому, однако, что они из-за своего неправильного происхождения страдали дворянской классовой ограниченностью, а потому что начитались всяких иностранных книг, прониклись тлетворными зарубежными идеями и отказались от «веры, царя и отечества», служить которым следует, ничего не читая и ни о чем не рассуждая. При этом главным в движении декабристов по-прежнему считается выход на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года с оружием в руках. Кажется, будто без мятежа декабризм вообще не мог бы существовать. Кажется, будто в стрельбе, в убийстве несчастного генерала Милорадовича и в русском бунте (естественно, бессмысленном и беспощадном) кроется суть всего декабристского движения.
В отличие от этих подходов Гордин вынес в название книги слово «реформаторы» и выстроил свое исследование, исходя из того, как оно озаглавлено. Декабристы – это реформаторы, а не мятежники или революционеры. Главное в их деятельности – решение тех проблем, которые волновали саму царскую власть, но по определенным причинам не были решены. К числу таких проблем относятся в первую очередь отмена крепостного права и подчинение всего общества (включая самодержца) единым законам. Если бы эти проблемы были тем или иным образом разрешены, никакого мятежа вообще не потребовалось бы. Не потребовалось бы в суматохе, возникшей в связи с династическим кризисом, выходить на Сенатскую площадь, устраивая восстание. Но власть, к сожалению, заплутала в кривых закоулках российского законодательства и в тех тупиках, куда загнали государи (от Ивана Грозного до Екатерины Великой) проблему векового рабства. Поэтому общество вышло на площадь. Общество в лице тех людей, названных потом декабристами, которые понимали суть проблем, хоть и не знали, как их разрешить. По сути дела, декабристы видели правильную стратегию преобразований, но, как и «верховники» столетней давности не могли найти верную тактику своих действий, не могли договориться ни между собой, ни с теми потенциальными реформаторами, которые их стратегии сочувствовали, но тактику мятежа и манипулирования не принимали.
Сегодня исполняется 90 лет одному из лучших историков России, главному редактору журнала «Звезда» Якову Гордину. В эти дни Якову Аркадьевичу нелегко: скончалась его супруга – переводчик Наталия Леонидовна Рахманова. Никаких празднований, естественно, нет, но юбилей от этого не перестает быть менее значимым. Я опубликовал в этом месяце большую статью, формально приуроченную к юбилею восстания декабристов, о котором Гордин написал прекрасную книгу. Но в большей степени в этой статье я хотел показать даже не декабристов, а суть той концепции российской истории, которую Яков Аркадьевич развивал во многих своих книгах на протяжении десятилетий, и актуальность которой сегодня резко возросла. Публикую здесь полный текст этой моей статьи.
Декабристы вне площади.
Закоулки и тупики российского исторического пути.
11 декабря 1991 года в Санкт-Петербурге историк и литератор Яков Гордин завершил работу над книгой «Меж рабством и свободой: 19 января – 25 февраля 1730 года». Мы точно знаем эту дату, поскольку автор поставил ее в последней строке своего исследования, посвященного попытке Верховного тайного совета, побуждаемого князем Дмитрием Михайловичем Голицыным, сделать российскую монархию ограниченной при восшествии на престол Анны Иоанновны. Эту герцогиню курляндскую, приглашенную царствовать на Руси после кончины Петра II и пресечения мужской линии потомков Петра Великого, «верховники» пытались обложить условиями, по которым ей следует править. Но обстоятельства сложились так, что Анна Иоанновна легко смогла условиями пренебречь, причем незадачливые политические реформаторы ничего не сумели этому противопоставить. Почему вышло именно так – главная тема исследования Якова Аркадьевича.
Каждый получил свое «ничего»
Нетрудно заметить, что книга Гордина была закончена как раз в тот момент, когда в России начинались радикальные экономические реформы, перетряхнувшие общество снизу доверху. Еще в декабре 1991 года демократы, боровшиеся за преобразование нашей страны, казались едиными, но уже через два-три месяца от былого единства не осталось и следа. Преобразователи сшиблись, перегрызлись и довели дело к октябрю 1993 года до кровавых разборок в центре Москвы. При этом практически все участники этой грызни в конечном счете от своих действий проиграли, уступив место на политической сцене совершенно другим людям.
Вспомнить об этом сейчас интересно, потому что книга «Меж рабством и свободой» показывала, как сшиблись, перегрызлись и, в конечном счете, проиграли, уступив место на политической сцене совершенно другим людям, выдающиеся демократы XVIII века. Ну, точнее, наверное, следовало бы сказать «не демократы, а олигархи», но суть от этого не меняется. Неспособность договариваться между собой сгубила как выдающихся людей XVIII века, так и достойных деятелей конца века ХХ-го. История ничему их не научила. Хотя, положа руку на сердце, следует отметить, что в тот момент никто ничему учиться и не хотел. Все рвались действовать. Если бы мы могли сейчас на машине времени перенестись в прошлое и разослать книгу Гордина всем ключевым политическим акторам 1990-х годов, никто бы из них не стал тратить на чтение даже получаса своего драгоценного времени, используемого для участия в интригах и политических баталиях. Томик засунули бы на дальние полки книжных шкафов и, возможно, случайно его там обнаружили бы через много лет при попытке отправить библиотеку в эмиграцию, где бесславно завершалась жизнь многих из тех, кто действовал в российской политике переломных лет по принципу «Все, или ничего». Каждый получил свое «ничего» и в дополнение к нему много свободного времени для запоздавшего на целую эпоху чтения.
Как стать великим и знаменитым
Много лет меня интересует вопрос об удивительной популярности Мартина Хайдеггера в нашей стране. Издатели уделяют ему больше внимания, чем многим другим мыслителям ХХ века, даже тем, чье творчество гораздо актуальнее для нынешней России. На днях обратил внимание, что в лучшем книжном магазине Петербурга целая полка отдана трудам Хайдеггера, причем биографические исследования о нем находятся еще и в других местах.
Дело, конечно, не в интересе к трудам философа, а в интересе к интриге его жизни. К тому, был ли он нацистом, и если да, то как мракобесие вписывалось в его картину мира. Этот интерес возник не в России, а на Западе, и к нам был «экспортирован» в последние десятилетия. В книге Гийома Пайена «Хайдеггер: католицизм, революция, нацизм» (М.: «Дело», 2025) целая глава отдана исследованию ожесточенных споров верных сторонников философа с его непримиримыми противниками. Благодаря этим спорам жизнь Хайдеггера превратилась в триллер, намного более интересный для широкого читателя, чем философские трактаты. Если бы он не был нацистом, антисемитом и «фюрером Фрайбургского университета», людей, интересующихся его жизнью и творчеством, было бы в десятки раз меньше.
Книга Пайена – это четвертая биография Хайдеггера, которую я прочел после книг 1. Бимель В. «Мартин Хайдеггер сам о себе» (Урал LTD. 1998), 2. Сафрански Р. Хайдеггер: германский мастер и его время (М.: Молодая гвардия, 2005), 3. Фай Э. «Хайдеггер, введение нацизма в философию» (М.: «Дело», 2021), и, пожалуй, она самая лучшая (несмотря на толщину и академизм) для тех, кто хочет понять место мыслителя в ХХ веке, а не тонкости его философии. Точнее, для раскрытия личности Хайдеггера лучше всего читать так называемые «Черные тетради» – многолетние дневники, фиксировавшие каждый поворот его мысли, а не то, как он формулировал свои отредактированные воззрения в монографиях и статьях. Но без комментариев Пайена, без тщательного жизнеописания, без обильных цитат из переписки философа, Хайдеггер даже в «Черных тетрадях» раскрывается недостаточно.
Человек 10, кажется, указали мне (причем порой в довольно жесткой форме) о том, что во вчерашнем рассказе о Хайдеггере я неверно привел автора высказывания, кого считать евреем. Это, мол, не Геббельс, а Геринг. Придется пояснить. Вообще-то подобные случайные высказывания редко бывают четко задокументированы. Иногда они являются, скорее, анекдотами, чем былью. И нельзя исключить, что по каким-то источникам автором фразы является Геринг. Но за свои слова я отвечаю. В моих книгах ссылки проверены. Я десятилетиями работаю с источниками. И в данном случае ссылаюсь на источник. Вот цитата из всё того же фундаментального исследования:
«Йозеф Геббельс, фанатичный антисемит, был большим поклонником великого режиссера Фрица Ланга, которому он предложил стать президентом Reichsfilmkammer (Имперской палаты кинематографии), государственного союза кинематографистов Германии; когда Ланг заметил, что у его матери, урожденной католички, были еврейские родители, Геббельс, как говорят, ответил, что это он решает, кто еврей, а кто не еврей, и что Ланг может стать «почетным арийцем» (Ehrenarier). У самого фюрера были свои «почетные евреи»: в 1938 году, когда Австрия была включена в состав Германской империи, он покровительствовал Эдуарду Блоху, врачу-еврею, который занимался лечением его матери, страдавшей от рака. Говорят, фюрер заметил тогда, что «если бы все евреи были такими, то не было бы никакого антисемитизма», в 1940 году фюрер попросил Генриха Гиммлера вмешаться в дела Эрнста Гесса, несмотря на его еврейское происхождение: он был его боевым товарищем в Великой войне и даже стал командиром роты, в которой служил Гитлер». (Пайен Г. Хайдеггер: католицизм, революция, нацизм. М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, стр.424). У самого Гийома Пайена ссылки на источники тоже проставлены.
Я очень люблю дискуссии и много получаю из них полезной информации. Но еще больше люблю, когда спор начинается примерно так: «Уважаемый Дмитрий Яковлевич, возможно Вы ошиблись: это был не Геббельс, а Геринг. Источник моей информации таков…». Но некоторые полемисты, конечно, подобной формы для высказывания комментария категорически не принимают.
https://www.youtube.com/watch?v=yvjWeRTOeTc&list=PL_Py0ysjU3UyahjMJEw7TtZicVXNOXEhQ
Читать полностью…
Популярность Достоевского на Западе мы традиционно связываем с интересом к русскому гуманизму. Но вот парадокс. Главным пропагандистом произведений Федора Михайловича в Германии до и после Первой мировой войны был теоретик «Третьего рейха» Артур Мёллер ван ден Брук. Его, как и философа Мартина Хайдеггера, прочитавшего «Братьев Карамазовых» еще на фронте, а затем активно изучавшего не только романы, но и «политические сочинения» (как он называл публицистику) Достоевского, привлекали размышления писателя, созвучные важнейшей германской теме «Кровь и почва».
Похоже, взявшись за Достоевского, немцы думали не о том, что высшие цели не стоят слезинки ребенка, а как раз о всяких «высших целях» – тех, из которых потом вытекли целые реки слез покоренных народов.
Мёллер ван ден Брук в свое время открыл для себя Достоевского в Париже с подачи Дмитрия Мережковского. В течение десяти лет (1905 – 1915 гг.) Мёллер ван ден Брук вместе с переводчицей Лесс Кэррик занимался изданием сочинений Достоевского. «Об издательском успехе этого начинания, который оказался на высоте титанических трудов редактора и переводчиков первого “полного собрания” сочинений Достоевского в 22 томах, свидетельствуют цифры: в 1920 г. было продано 135 000 экземпляров, в 1921 г. – 84 000, в 1923 г. – не менее 179 000 экземпляров. Немаловажная деталь, которая не очень известна широкой публике (автор имеет в виду публику западную – ДТ): Достоевский был не чужд антисемитизма… Не исключено, что Хайдеггеру был небезразличен такой поворот: первые антисемитские мотивы в мысли философа появляются не только на фоне легенды о предательском ударе в спину, но и вслед за открытием русского писателя» [Пайен Г. Хайдеггер: католицизм, революция, нацизм. М.: Изд. дом «Дело» РАНХиГС, 2025, стр. 203].
Не обязательно, конечно, скупали тысячи томов Достоевского именно те люди, которые строили национал-социализм, но в целом совпадение по времени интереса к философским взглядам Федора Михайловича и к философии «Третьего рейха» вряд ли было случайным. Наше «почвенничество» оказалось вполне созвучно германской теории «Крови и почвы».
Сегодня день рождения Мариэтты Омаровны Чудаковой. Она была крупным литературоведом и выдающимся просветителем, но, думается, каждый, кто непосредственно знал ее, согласится со мной в том, что это был в первую очередь яркий и совершенно уникальный Человек. Рядом с ней мы все просто мельчали, независимо от любых индивидуальных и профессиональных достоинств. Рядом с ней мы чувствовали, что живем лишь наполовину, поскольку Мариэтта Омаровна демонстрировала нам, какой может быть полноценная жизнь – жизнь, в которую вкладываешь все силы, всю энергию, всю свою личность.
Лет 15 назад мы вместе участвовали в одном просветительском проекте. Ездили по городам России, встречались с учителями истории, выступали. Чудакова говорила так, что целиком захватывала аудиторию. С ней можно было, наверное, не соглашаться, но трудно было не чувствовать обаяния ее личности. Как человек, тогда уже немолодой, она могла, конечно, уставать физически, но Дух ее не уставал, кажется, никогда. На официальных встречах Мариэтта Омаровна говорила о политике и о культуре, о важности либеральных идей и значимости наших личных действий, а в перерывах, за обедом и ужином, в узкой компании рассказывала нам – небольшой группе ее спутников – о том, как ездит по России, по небольшим районным библиотекам, развозит книги, купленные иногда на спонсорские, а иногда на свои собственные деньги, как преодолевает тысячи километров для того, чтобы встретиться с простыми русскими людьми, которые заброшены где-то в глубинке, которые хотят жить и чувствовать, но никому, кроме нее, кажется, не нужны.
Я слушал тогда Чудакову и думал, как вяло и убого живу, хотя моложе ее почти на четверть века. Я слушал и не мог понять, почему Бог наделяет одних людей такой уникальной способностью к жизни и к самореализации, а других не наделяет. Я думал потом над этим несколько лет, и, наконец, понял, что такую способность она в полной мере заслужила масштабом своей личности. Точнее даже тем, что она не позволяла себе успокоиться, приуныть, опуститься в пессимизм под давлением тех внешних обстоятельств, которые всех нас сегодня угнетают. Она творила себя и вместе с этим творила окружающий мир. Творила из ничего. Из скуки провинциальной жизни, из политических разочарований, из тягот трудовых будней. Когда Мариэтта Омаровна говорила с нами, казалось, что всё это уходит куда-то в сторону, и жизнь наполняется смыслом. Она постоянно напоминала нам, как много от нас зависит, от наших действий, от нашего настроя. И хотя умом с ней далеко не всегда можно было согласиться, каждый раз с тех пор, когда меня одолевало чувство безнадеги, я вспоминал эту маленькую старушку с железной волей и неистощимой энергией. Мне становилось стыдно за свою слабость и вновь пробуждалось желание жить и реализовывать в жизни всё то, что во мне заложено. Чудакова, бесспорно, была одним из тех людей, кто очень сильно на меня повлиял, хотя виделись мы нечасто и жили в разных городах.
Однажды, при очередном приезде в Москву, я заглянул к ней в гости. В крошечную квартирку, расположенную далеко от центра – где-то возле метро «Беляево». Там все было завалено книгами и мне даже неудобно как-то было приносить Мариэтте Омаровне еще одну – мою собственную. Я с удивлением и восхищением осматривал огромную библиотеку, чудом каким-то втиснутую в крохотное жилое пространство. Хозяйка взглянула на меня, поняла мои мысли и пояснила. Мы с мужем всю жизнь изучали литературу: он – девятнадцатый век, я – двадцатый. Так и скопилось…
Скопилось два века великой русской культуры в этой крохотной квартирке, в этом крохотном человеке, в этой великой душе. Что ни пиши сегодня про Мариэтту Омаровну – все будет неточно, поскольку вообще нельзя никакими словами передать ту энергию жизни, которая в ней была. Энергию, которая не исчезнет с ее кончиной, поскольку так или иначе она распространялась на всех нас – на людей, которым посчастливилось ее видеть и слышать.
Вообще-то ничего хорошего нам в жизни не светит. Она уныла и однообразна, как советские новостройки, как бесконечная 3-я улица строителей, ведущая в никуда. Но, может быть, есть еще шанс? Когда по иронии судьбы, без всяких наших заслуг счастье вдруг улыбнется, и ты найдешь… То ли близкого человека. То ли интересное дело. То ли что-то совсем новое и неожиданное, открывшееся за поворотом.
Фильм Эльдара Рязанова «Ирония судьбы» повторяли в советское время по телевизору чаще, чем, возможно, любой другой фильм. Мы выучили его наизусть, и в какой-то момент я стал вдруг осознавать, что он мне не просто интересен, а очень близок. Самый забавный фильм не станешь пересматривать бесконечно, но если идентифицируешь себя с героем, то ты, по сути дела, проживаешь в этом фильме свою жизнь. Проживаешь иначе. Не так, как в действительности. Реальность год за годом остается такой же тусклой, а, оказавшись в шкуре Жени Лукашина, ты каждый год проходишь через светлый поворот. Просмотр «Иронии судьбы» стал для советского человека чем-то вроде духовного ритуала, уводящего в трансцендентное. Не покидая улицы строителей (или, скажем, улицы кораблестроителей, возле которой жил в Ленинграде я), ты воспаряешь духом и регулярно, на Новый год отправляешься в мир случая, где все еще возможно.
Хотя фильм этот был сделан шестидесятниками, мне кажется, что он очень четко отразил положение моего поколения, которое к середине 1970-х гг. уже понимало, что бесконечные «брежневки» в новостройках и бесконечный Брежнев по телевизору – это наша судьба, наша жизнь на долгие годы… Но вдруг?
Герой Андрея Мягкова, угодивший по пьяни в чужой город, совершенно не заслуживал это «Вдруг», как не заслуживал его и я – депрессивный, инфантильный молодой человек. «Но нежданно по портьере пробежит вторженья дрожь…» Может, Бог, как у протестантов, избирает нас не за заслуги, а просто так… в силу мотивов, совершенно недоступных человеческому разуму? Когда Рязанов в «Вокзале для двоих» вновь провел идею внезапного светлого поворота, он добавил к случаю еще и заслуги главных героев. Вышло, на мой взгляд, не так убедительно. Хотя Олег Басилашвили в том фильме был великолепен.
Но пока не про Басилашвили, а про Андрея Мягкова. Я обожал его, поскольку Мягков сыграл меня, но не депрессивного и инфантильного, а находчивого, адаптивного и обаятельного, несмотря на залысины и совершенно негероическую внешность. Позднее я понял, что обожаю его еще и за то, что он великий артист. Думаю, один из пяти по-настоящему великих артистов своего поколения. Почему пьянка Жени Лукашина вызывает симпатию, а пьянка Карандышева из «Жестокого романса» – отвращение? У меня нет ответа. Кроме одного – талант. Как получилось, что один и тот же актер, сыграв двух почти идентичных малахольных советских интеллигентов (Лукашина из «Иронии» и Новосельцева из «Служебного романа») сыграл их так по-разному? Опять нет ответа. Просто талант. Я обожал Мягкова даже в фильме «Надежда» (про Крупскую), где он сыграл молодого Ленина, и это был единственный случай, когда я Ленину симпатизировал».
Хотя тот текст, который вы сейчас прочли, вошел в один из "Кинозалов" моей книги "Как мы жили в СССР", я не мог сегодня не повторить его, поскольку 1 января 2026 года исполнилось ровно 50 лет с момента первого показа "Иронии судьбы". Ну, а остальные тексты "кинозалов" о нашем старом кино читайте в самой книге.
Всю жизнь я живу в Петербурге, но разному возрасту город, как выяснилось, открывается по-разному. Признаюсь честно, что никогда особо не любил классицизм, хотя для Петербурга это один из ключевых стилей. Сформировался я в детстве, как многие ленинградцы, на барокко – на пышности и величии растреллиевского Зимнего дворца. От барокко с возрастом плавно втянулся в эклектику – в пышность и величие творений Штакеншнейдера, которого и сейчас почитаю больше других мастеров. Ну, а в последние годы мне стал близок модерн с характерной для него максимально выраженной индивидуальностью каждого здания. Классицизм же был для меня слишком стандартен, слишком близок духу николаевской России с ее просвещенным вертикализмом, отражавшимся в колоннадах классических построек.
Но вот прошел на днях мимо Спасо-Преображенского собора, погруженного в темную ночь, белую метель и желтые огни фонарей. Прошел – и понял, насколько он созвучен петербургской культуре, насколько он строг, а не жёсток, насколько гармоничен, а не деспотичен, насколько умиротворяющ, а вовсе не уныл в своей строгой гармонии. Подобную архитектуру я никогда не мог понять жарким летом или даже столь любимой мной осенью. Но зима – редкая ныне снежная и холодная зима – раскрыла полностью это творение Василия Стасова.
Если что-то спасает меня в наши печальные годы, обрушившие старую жизнь и сломавшие столько человеческих судеб, так это мой город. Темными зимними вечерами я хожу мимо белых колонн на желтом фоне классических зданий. Весной брожу вдоль каналов своего детства. Летом гуляю по набережной Невы, где белые ночи создают особо торжественный настрой. А осенью удаляюсь в парки шуршать опавшими листьями. Только так и удается переживать невзгоды. Только это и сохраняет еще в душе надежду на перемены, на то, что будет у нас когда-нибудь жизнь, а не только ностальгические воспоминания о прошлой жизни.
С Новым годом!
Пусть то старое и прекрасное, что есть в нашей культуре, поможет дожить до того нового и светлого, что сформирует в России будущие культурные пласты.
Я долго не решался написать эту статью. Ведь обычно ученые пишут о своих учителях лишь комплиментарные и совершенно бесполезные для понимания судеб и эпох тексты. А если отношения профессора с учеником не сложились, наставников просто забывают. Но я не могу забыть своего научного руководителя и не могу написать к столетию со дня его рождения пустой восторженный текст. Получилась статья аналитическая: о типичном для советских общественных наук конформисте, который, тем не менее, много дал экономическому факультету Ленгосуниверситета и оставил таких ярких учеников, каких там никогда не было и наверняка уже никогда не будет. Парадокс? Наверное. Но он больше говорит даже о той эпохе, когда я учился, чем о конкретной судьбе человека. https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=5199
Читать полностью…
Попробую себя в роли подопытного кролика. Я опубликовал выше принципы жизни политолога Александра Кынева не потому, что они могут быть нормой для всех, но потому, что они лично мне подходят почти по всем позициям. Вот, например, два таких спорных пункта, как 11 «если все куда-то толпой ринулись, значит туда точно не надо», и 12 «если в каком-то деле ты не можешь быть лучшим, значит этим делом заниматься не надо». Я бы сформулировал приведенные мысли значительно мягче, но суть, думается, верна. Поясню на собственном опыте.
За 30 с лишним лет мне приходилось заниматься и экономической аналитикой, и политической, но сейчас я пишу книги по исторической социологии. Потерял много читателей, но знаю, что делаю свою работу лучше многих «конкурентов». Не потому, что умнее (на самом деле мои природные способности весьма скромны), а потому что к этой проблематике меня тянуло всю жизнь. И за долгую жизнь было прочтено столько книг и статей, что я стал хорошо ориентироваться в большом числе сложных вопросов, которые надо знать для понимания хода модернизации общества.
С политической аналитикой было по-другому. В свое время авторы туда бросались толпой, поскольку миллионы читателей жаждали комментариев к тому, что вчера сделали разные правители. Но данных для анализа было мало, многое приходилось додумывать, и нынче я не горжусь рядом текстов, которые тогда написал, хотя именно они вызывали теплый отклик читателей и грели авторское самолюбие. Писать и размышлять на политические темы мне было интересно, поэтому я не жалею о былом увлечении, но качество своей работы оцениваю невысоко.
Зато качество моей экономической аналитики в первые пореформенные годы было сравнительно высоким. Не потому, что я был хорошим экономистом, но потому что многие советские профессора писали полную чушь, не зная рынка и будучи спецами лишь по политэкономии социализма. Я делал работу, в которой мог быть лучше многих даже несмотря на плохое советское образование. И этим приносил пользу.
С возрастом учишься все принимать спокойнее.
1. Поражение не трагедия.
Где то не получилось, не взяли, не вышло, не сложилось - говоришь себе, значит не судьба. Потом через некоторое время смотришь, что было бы, если то желание исполнилось, и говоришь себе "как же пронесло и слава Богу, что не сложилось".
2. Надо учиться слушать себя. Если организм не может/не хочет, значит и не надо. Подвиги некому не нужны и их никто не оценит
3. Если человеку что то нужно долго объяснять, то объяснять и не надо. (Споры : бессмысленная трата времени)
4. Пока открыто, надо заходить, пока визу куда то дают, надо ехать. Все может закрыться в любой момент. Любая встреча и посещение чего-то может быть последним
5. Главными радостями ни с кем делиться не нужно. Меньше знают лучше спят. Чем меньше окружающие знают о твоих друзьях и близких с тем больше ты их защищаешь.
6. Чтобы не разочаровываться не надо очаровываться. Ни на кого кроме себя не надо рассчитывать, это залог успеха. В профессии друзей не бывает, это иллюзия. Бывают коллеги
7. Жизнь уже состоялась. Надо спокойно принимать то что есть, сохранять собственное достоинство и никогда не унижаться. Не ценят, всегда надо уходить. Здоровье важнее токсичного окружения
8. Меньше хотеть и не делать из цели фетиш главное процесс, а не результат. Движение и есть цель. Потому что достижение некой точки останавливает движение и начинается прокрастинация и ощущение пустоты.
9. Принимать ошибки (опечатки в, текстах, отговорки и тд) спокойно. Это часть жизни. Перфекционизм никому не нужен.
10. Самому себе ставить рамки и самому себя контролировать когда нет никакого начальника и организации над тобой, и при этом соблюдать самим собой установленные дедлайны, это самое сложное. И это главный способ самому себя уважать и самому себя хвалить. Говорить себе, молодец, я смог, это главное для сохранения самооценки. Все что мы делаем, мы делаем сами для себя
11. Если все куда-то толпой ринулись, значит туда точно не надо.
12. Если в каком-то деле ты не можешь быть лучшим, значит этим делом заниматься не надо. Жизнь и время слишком ценны, чтобы тратить его не туда
13. Не слушай советов (точнее слушай, но воспринимай их критически), слушай себя и свою интуицию. У тебя всегда свои возможности и свои обстоятельства.
Могу подвести итоги своего года, поскольку вчера произошло то, о чем мечтал уже несколько месяцев. Заключил договор с издательством на публикацию продолжения книги «Как мы жили в СССР». Книги о моем поколении, о формировании тех, кто вышел из Советского Союза и создал новую Россию – то ли на радость себе, то ли на беду. Писать было нелегко, однако работа, наконец, сделана. Теперь нужна лишь удача. Нужно, чтобы до осени (пока идет издательский процесс) не случалось событий и не принималось решений, разрушающих наши планы.
Честно говоря, самому не верится, но пока мои планы сбываются. Выпускаю по книге в год, завершая три с лишним десятилетия работы над проектом по описанию советской и постсоветской жизни, а также над проектом по изучению причин нашей многовековой отсталости. В рамках второго проекта в уходящем году выпустил томик «Пути России от Ельцина до Батыя: История наоборот». Начатые давным-давно книги дописываются до конца (что уже чудо!), издаются (что есть еще большее чудо!!) и хорошо продаются (что мне кажется вовсе невероятным!!!). Каждый год приходится проходить через стрессы и депрессии, через периоды отчаяния, когда кажется, что впереди – стена, но удача и надежда на лучшее пока не оставляют.
Третий итог года – работа над переизданием «Русской ловушки», которое осуществляет «Альпина Паблишер». Верстку уже вычитываю. Переиздание очень важно для меня, поскольку, во-первых, это моя главная научная книга – плод самых больших стрессов и наивысшего напряжения, а, во-вторых, появится, наконец, электронный вариант, которого читатели так и не дождались в первом издании.
Есть и четвертый итог – его практически никто не заметит, но для меня он очень важен. Работая в Европейском университете, я каждый год выпускал по докладу, которые потом (через несколько лет) становились в переработанном виде главами моих книг. Делать препринты докладов я теперь не могу, но сам доклад подготовил. Главой очередной книги он станет не раньше, чем года через четыре. Если, конечно, удача нас не покинет.
Впрочем, и зарубежные примеры с точки зрения Пушкина были, скорее всего, не оптимальны. Французская пламенная революционность обернулась королем-буржуа, гуляющим с зонтиком под мышкой. Английский экономический прогресс породил небывалые тяготаы для несчастных фабричных работников. А американская демократия сочеталась с отвратительным цинизмом и тиранством.
В общем, сислиб Александр Пушкин, выйдя за пределы площади, как пространства для мятежа, быстро попал в тупик. Он отверг путь заговора, как благородное заблуждение, не соотнесенное с реальным движением вещей, но не нашел и никакого другого пути, с этим движением соотносящегося. Что ему оставалось? Только гибель. «Он погиб не в борьбе с самодержавием и “светской чернью”, – пишет Гордин. – Он погиб в борьбе с русской историей, ход которой пытался изменить».
Безнадежна ли наша история?
Впрочем, так ли уж безнадежна русская история? Среди многих томов, написанных Гординым, есть опубликованная в 1989 г. книга «Право на поединок» – отнюдь не самая известная даже среди почитателей трудов Якова Аркадьевича. Формально главным героем этого «Романа в документах и рассуждениях» опять же является Пушкин, хотя Александр Сергеевич временами теряется на его страницах, уступая место другим персонажам пушкинской эпохи – тем, о которых в 1980-е гг. не принято было подробно рассказывать массовому советскому читателю. Мне, например, эта книга открыла тогда одного из выдающихся российских реформаторов (по сей день мало известного широкой публике) графа Павла Дмитриевича Киселева, которого Пушкин признавал самым замечательным из русских государственных людей.
При определенном стечении обстоятельств Киселев мог бы, наверное, оказаться на Сенатской площади. Но, к счастью, не оказался. А ведь еще в августе 1816 г. флигель-адъютант Киселев подал императору Александру I записку, которая имела название «О постепенном уничтожении рабства в России». И много лет спустя, уже при императоре Николае I, генерал Киселев осуществил в оккупированных Россией Дунайских княжествах преобразования (отмена крепостного права, поощрение свободной торговли, введение эффективной системы налогообложения), которые являлись умеренным вариантом реформ, декларированных диктатором Сергеем Трубецким в канун 14 декабря 1825 г.
При другом стечении обстоятельств Павла Дмитриевича могла бы, наверное, постичь судьба Александра Сергеевича – полный жизненный тупик, разочарование в своих прошлых взглядах, утрата интереса к жизни. Но, к счастью, и эта судьба его миновала. Граф Киселев не только добился успеха в Дунайских княжествах, но и оказался востребован в России при Николае I, как крупный государственный деятель. Он был не только министром государственных имуществ, преобразовавшим жизнь государственных крестьян, но в то же время еще и близким доверенным лицом императора, создававшим на протяжении ряда лет теоретическую базу для отмены крепостного права в отношении крестьян частновладельческих.
Киселеву, правда, не довелось стать реформатором, вошедшим в историю России. Нерешительный Николай I на великие реформы так и не решился. Труды Павла Дмитриевича остались в основном в деловых бумагах. Но вскоре после смерти Николая Павловича его сын Александр II решительно взялся за преобразования и сделал то, что давно уже вызревало в умах декабристов, Пушкина, Киселева. Великие реформы включали отмену крепостного права и земельные преобразования. Любопытно, что ключевой фигурой в кружке государственных деятелей, добившихся отмены рабства, был племянник Киселева Николай Милютин.
Казалось бы, что можно найти общего между действиями Верховного тайного совета в 1730 году и действиями декабристов в 1825-ом! Наш стандартный подход к истории совершенно это общее исключает. Однако при профессиональном взгляде на проблему мы обнаруживаем, что как в том, так и в другом случае вставал вопрос о движении от рабства к свободе. Движение это должно было осуществиться в виде комплекса реформаторских действий, осуществленных представителями элиты. Но стоило лишь начать действовать, как незадачливые деятели вступали в острые междоусобные конфликты. Одни сторонники преобразований оказывались вместе с верховной властью, тогда как другие – по иную сторону баррикад. В итоге проигрывали сразу все, самодержавие судорожно хваталось за кнут, пугаясь своих же собственных светлых мыслей о свободе, и русская история превращалась в своеобразный порочный круг, из которого можно выйти лишь на каторгу или в ссылку.
Метания декабристов в день восстания выглядят какой-то безумной пляской смерти. Тот, кто избран диктатором, ничего никому не диктует, не осуществляет руководства восстанием и даже не появляется на Сенатской. Тот, кто должен захватывать Зимний дворец и изолировать Николая I со всей его семьей, ничего не захватывает и никого не изолирует. Те, кто должны героически восставать против самодержавия, вместо того чтобы реально восставать, бессмысленно толпятся на площади, фактически лишь ожидая там расправы со стороны представителей власти.
Все это кажется каким-то фарсом, если мы считаем декабристов революционерами или врагами России. Но это нисколько таким фарсом не покажется, если мы станем исходить из представления о стремлении российских элит мягко реформировать страну и о том, что часть потенциальных реформаторов, запутавшись, отчаявшись и боясь упустить случайно подвернувшийся благоприятный момент, связанный с династическим кризисом, устроила тактически провальный мятеж. То есть пошла на такой шаг, на который идти ни в коем случае не следовало бы при нормальном, конструктивном взаимодействии всех реформаторских элит. События 14 декабря 1825 года на Сенатской были на самом деле не высшей точкой революционной деятельности, а полным провалом активности реформаторской.
Интеллигенция книгу Гордина прочла, поскольку тираж был распродан и затем она дважды переиздавалась (десять и двадцать лет спустя). Но, кажется, в 1994 году, когда вышло первое издание, большой пользы от чтения наше общество извлечь не могло. Это была эпоха литературной апатии, наставшей после запойного чтения перестроечных лет. Российский интеллигент заполнил черные дыры и белые пятна своего сознания наскоро полученными разоблачениями ленинизма, сталинизма, авторитаризма, тоталитаризма и всяких прочих «измов», сформировав жесткую гражданскую позицию, согласно которой необходимо бороться за все хорошее против всего плохого. А поскольку у каждого гражданина хорошее и плохое было разным, эпоха настраивала нас на новые бескомпромиссные бои с идейными врагами. Политики боролись за власть, бизнесмены – за деньги, интеллигенты – за идеи. И все действовали по принципу «Все, или ничего». Я хорошо это помню, поскольку сам тогда недопонимал важности компромиссов, а книгу Гордина при первом чтении воспринял лишь как историю героической попытки великих людей прошлого ограничить деспотизм, но не как рассказ о трагедии политических акторов, ставящих большие, важные стратегические задачи, но бездарно проваливающихся в тактическом плане из-за непонимания того, как их следует реализовывать.
На самом деле для успешного прохождения сложного исторического этапа меж рабством и свободой надо четко понимать, что это отнюдь не период бури и натиска, не период митинговой активности, не период разоблачений многочисленных врагов, предателей, «сатрапов и палачей», а сложное время выстраивания компромиссов со всеми потенциальными союзниками, готовыми хоть чуть-чуть продвигаться вперед: от рабства к свободе. И даже если у нас с ними существуют серьезные идейные разногласия, политические противоречия и финансовые разборки, тактический успех возможен лишь при достижении компромиссов. Сторонники самодержавия могут к этому не стремиться, поскольку такая система правления выстраивает властную вертикаль, в которой все действуют по приказу, надеясь реализовать собственные амбиции с помощью самодержца, поощряющего своих верных слуг. Но борьба за ограничение самодержавия компромиссов требует, поскольку в такой системе лишь соблюдение заранее достигнутых договоренностей обеспечивает интересы сторон.
Если в уходящем году главным моим публичным мероприятием был академический баттл с историком Сергеем Сергеевым по книге "Почему Россия отстала?", то в будущем году главное событие состоится уже ровно через месяц - 21 января. Это будет академический баттл с историком Даниилом Коцюбинским , оспаривающим мою книгу "Пути России от Ельцина до Батыя". Спорить будем на этот раз в нашем родном городе Петербурге. В 19.00 в отеле "Индиго" (подробности в ссылке). Столкновение взглядов ожидается жестким. Несколько "разминок" у нас с Даниилом уже было, и непримиримость сторон выявлялась все более отчетливо. Приходите посмотреть и послушать. К сожалению, в данном случае придется приобретать билеты, но это, увы, не от меня зависит. https://indigospb.com/anima-libera/bolshoy-akademicheskiy-battl-po-knige-puti-rossii-ot-eltsina-do-batyya-istoriya-naoborot-dmitriy-tra/
Читать полностью…
Лучшие книги 2025 года
Я не случайно так много писал в последнее время о книгах. 2025 год выдался весьма урожайным на хорошие издания нон-фикшн. Вообще нынешняя издательская деятельность в России – это какое-то чудо. На фоне всего, что нас окружает, приток высококачественных книг лишь нарастает. Несмотря на переполненность книжных шкафов (у меня в библиотеке собрано порядка 6000 томов, не считая электронных), стараюсь покупать и читать всё лучшее, поскольку долго такое чудо продолжаться не может, и кое-что из уже изданного, возможно, окажется недоступно.
Я приведу лучшую десятку (конечно, по моей личной оценке и из сферы моих личных интересов) уходящего года. Пока без учета тех книг, которые вышли только что и помечены 2026 годом (о них скажу позже). Перечисляю в алфавитном порядке, поскольку ранжировать столь разные издания внутри десятки невозможно:
1. Атнашев Т. Бюрократия или Порядок без хозяина. СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге.
2. Верт П. 1837: Скрытая трансформация России. М.: Новое Литературное Обозрение.
3. Власов Н. Немцы после войны: Как Западной Германии удалось преодолеть нацизм. М.: Альпина нон-фикшн.
4. Голосов Г. Власть в погонах: Военные режимы в современном мире. М.: Альпина Паблишер.
5. Данилевский И. Интеллектуалы древней Руси: Зарождение соблазна русского мессианизма. М.: Новое Литературное Обозрение.
6. Димблби Д. Операция «Барбаросса»: Начало конца нацистской Германии. М.: Альпина нон-фикшн.
7. Коллинз Р. Насилие: Микросоциологическая теория. М.: Новое Литературное Обозрение.
8. Островский Д. Европа, Византия и «интеллектуальное молчание» древнерусской культуры. СПб.: Библиороссика.
9. Пайен Г. Хайдеггер: католицизм, революция, нацизм. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС.
10. Томпсон Э. Виги и охотники: Происхождение Черного акта 1723 года. М.: Новое Литературное Обозрение.
Естественно, не вставляю в этот список свою книгу «Пути России от Ельцина до Батыя: История наоборот» (М.: Новое литературное обозрение), вышедшую в уходящем году. О ней не мне судить. Но хотелось бы надеяться, что читателям она понравилась. Во всяком случае, покупают ее чрезвычайно активно.
Когда Мартин Хайдеггер – германский философ, национал-социалист и антисемит по собственной инициативе ушел с поста ректора Фрайбургского университета и вновь оказался простым профессором, внезапно выяснилось, что он тоже может стать мишенью для нападок, поскольку в высших сферах на него, конечно, обиделись и потеряли желание защищать. Этот «философский фюрер», стремившейся осуществить в своей науке столь же масштабные преобразования, как те, что Гитлер делал в политике, почти попал на другую сторону «баррикад» из-за доноса рядового философа – Эриха Йенша. Большая философская проблема состояла в том, что доносчик обнаружил у Хайдеггера еврейско-философствующий дух, который был столь же соблазнительным, сколь и опасным. Как значилось в доносе, «мышление Хайдеггера в точности соответствует талмудическо-философствующему мышлению. Поэтому оно неизменно обладает наибольшей притягательностью для евреев, их потомков и их собратьев по ментальной структуре. Позволить Хайдеггеру оказывать решающее влияние на формирование и отбор новых университетских поколений – значит установить в университетах и в интеллектуальной жизни отбор в пользу потомков евреев, которые все еще остаются среди нас» (Пайен Г. Хайдеггер: католицизм, революция, нацизм. М.: Изд. дом РАНХиГС «Дело», 2025, стр.461).
Хайдеггер не был евреем, но «обевреившимся» (это его собственный термин, употреблявшийся в отношении – католиков и либералов арийской крови) мог теперь оказаться запросто. Писал он свои трактаты столь заумно и столь тяжеловесно, что власть имущие, не способные, конечно, пробиться через подобные тексты, запросто могли подумать, что налицо и впрямь какой-то опасный для режима талмудизм. Как говорил Геббельс, «здесь я решаю, кто еврей», и подобное решение какого-нибудь влиятельного партайгеноссе, значило больше, чем чистота арийской крови.
К счастью для Хайдеггера дело обошлось без репрессий. Но вообще-то весьма опасной штукой является принятая по сей день в некоторых научных кругах мода писать тексты таким вычурным языком, который отпугивает нормального читателя, и создает впечатление, будто лишь словоблудие является большой наукой. Книгу или статью, которую никто не понимает, доносчику легче интерпретировать таким образом, что под какую-нибудь «статью» автор запросто попадет.
В издательстве "Новое литературное обозрение" большая предновогодняя распродажа с 20-процентной скидкой на все книги. Я в последнее время рекомендовал несколько книг этого издательства. Самое время их приобрести. В Петербурге - в магазине НЛО на Литейном 60 во дворе (код на калитке 7598). И про мои книги не забудьте. Это будет лучший подарок для меня к Новому году 😊. А если серьезно - напомню то, что писал год назад. Мне бы очень хотелось, чтобы книга "Как мы жили в СССР" попала к максимальному числу умных молодых людей. Я ее написал, НЛО издало. Вы можете подарить детям, внукам, друзьям и ученикам на Новый год. Спасибо. https://www.nlobooks.ru/events/novosti/novogodnyaya-rasprodazha-nlo-skidka-20-vsye/
Читать полностью…
Истинная трагедия событий 14 декабря состоит в том, что российское общество оказалось расколото не столько по идеям и интересам, сколько по статусам. Наверху находилось небольшое число прогрессивных государственных деятелей, стремившихся к переменам, но окруженных чиновниками, не понимавшими и не желавшими понимать важность отмены крепостного права. При этом в нижней части образованного общества находилось уже довольно большое число молодых энергичных людей, готовых к преобразованиям и патриотически настроенных, но оторванных от центра принятия решений и не имевших никакой коммуникации с государем. В России не было парламента, где царь мог хотя бы встретиться с представителями общества и выслушать их речи, не было прессы, способной отразить общественные настроения, а, самое главное, не имелось доверия между верхами и низами, разделенными множеством иерархических ступеней. Мятеж оказался единственным способом достучаться до царя и сказать ему, что «есть кем взять», но как новый царь, так и мятежные реформаторы сыграли свои роли крайне неудачно и на три десятилетия задержали прогрессивные преобразования
