1027
Взгляд из Центрального Парка Баку (Азербайджан) на события в США и странах расширенной Европы. Новости с краткими аналитическими комментариями от автора канала - Ахмед Алили
(Начало текста выше)
Конфликт показал, что для нарушения глобальной торговли больше не требуются крупные флоты или полный контроль над территорией. На практике даже ограниченное число решительно настроенных акторов, обладающих относительно простыми средствами, способно вызвать системные сбои. Вывод здесь принципиален. В современной войне контроль больше не является необходимым условием — достаточно нарушения. Это значительно снижает порог эффективного стратегического воздействия и расширяет круг акторов, способных влиять на глобальные процессы.
Иран смог нарушить функционирование Ормузского пролива не потому, что он является мощным актором в классическом понимании, а потому что стоимость такого нарушения оказалась сравнительно низкой. «Демократизация вооружений» в сочетании с высокой чувствительностью глобальных цепочек поставок к военной эскалации сделала реализацию этой стратегии относительно простой. Аналогичная динамика наблюдалась годом ранее с хуситами в районе Баб-эль-Мандеба. Для внесения дестабилизации в глобальные цепочки поставок больше не требуются полноценные государственные ресурсы — достаточно возможностей даже негосударственных или квазигосударственных акторов, подобных хуситам.
Во внутренней политике Трамп может опираться на сильный военный результат, однако он не может заявить о решающей стратегической победе. Перед ним стоит задача объяснить своей внутренней аудитории, почему подавляющее военное превосходство не привело к однозначному исходу и почему война завершилась временным и хрупким прекращением огня. Отсутствие убедительного объяснения может усилить восприятие США как державы с мощным военным и стратегическим потенциалом, но более слабым политическим руководством — сценарий, который Трамп не может себе позволить. Одновременно ему необходимо выстраивать переговоры как с внутренними политическими оппонентами, так и с традиционными союзниками в Европе и на Ближнем Востоке. В итоге у президента Трампа есть военный успех, но политический результат требует объяснения.
Иран, в свою очередь, дома сталкивается с ещё более серьёзной проблемой. Во внешней политике его отношения с соседями ухудшились, поскольку регион понёс значительные потери из-за Ирана. Внутри страны сохраняются структурные проблемы, существовавшие до войны. Экономические трудности не исчезли, социальное напряжение сохраняется, а экологический и инфраструктурный ущерб лишь усиливает давление. Выживание позволило режиму заявить об устойчивости, но не решило фундаментальных слабостей государства. Иран избежал поражения, но для того чтобы понять, что на самом деле осталось от Ирана, необходимо дождаться, пока рассеется «туман войны».
На фоне этой неопределённости один актор получает сравнительно более очевидное стратегическое преимущество — Израиль. Военные возможности Ирана и его прокси-сетей были существенно ослаблены, а восстановление займёт длительное время и потребует значительных ресурсов. Восприятие силы Ирана в регионе снизилось. Израиль выигрывает от структурного ослабления своего главного противника. В стратегическом смысле сама задержка восстановления Ирана уже является значимым преимуществом.
Эта война не укладывается в традиционные категории победы и поражения. США достигли военного доминирования, но не смогли обеспечить политическое разрешение конфликта. Иран выдержал удар, но остаётся структурно уязвимым. Израиль становится главным долгосрочным бенефициаром за счёт ослабления Ирана. На более глубоком уровне конфликт подтверждает трансформацию международной безопасности: даже подавляющее превосходство не гарантирует контроля, тогда как государства среднего уровня способны создавать глобальные последствия через механизм нарушения.
При этом Вашингтон сумел избежать втягивания в затяжную войну, сохранив возможность выйти из конфликта до того, как он стал стратегически обременительным — стратегическая дисциплина, которой России заметно не хватает в Украине.
@CPBView
Формула устойчивости Азербайджана на фоне войны на Ближнем Востоке - Ахмед Алили
Интервью Авторского YouTube-канала «Современный разговор с Расимом Бабаевым» с директором Кавказского центра политического анализа, автором Телеграм-канала "Взгляд из Центрального Парка" Ахмедом Алили
Что произошло между Ираном и Азербайджаном?
Баку позиционирует себя как дееспособного регионального актора, способного защищать как свой суверенитет, так и геостратегические проекты на своей территории. В этом контексте недавний иранский удар по Нахчывану можно рассматривать не просто как изолированный военный инцидент, а как серьёзный сигнал, направленный на один из чувствительных узлов Среднего коридора —Зангезур / TRIPP и логистическую инфраструктуру Нахчывана. Удар, по всей видимости, был попыткой проверить способность и политическую волю Азербайджана защищать свою территорию и инфраструктуру, лежащую в основе его стратегического значения.
Реакция Азербайджана последовала по модели, уже наблюдавшейся в предыдущих кризисах. Подобная динамика было и после нападения на посольство Азербайджана в Тегеране в январе 2023 года, а также после инцидента, когда российские системы ПВО сбили азербайджанский гражданский самолёт в небе над Чечнёй. В обоих случаях Баку занял жёсткую и бескомпромиссную дипломатическую позицию.
Поскольку Азербайджан является относительно небольшой страной, его стратегия заключается в применении максимального политического давления, чтобы продемонстрировать готовность противостоять даже более крупным соседям — таким как Россия и Иран — в случае нарушения его суверенитета или интересов безопасности. Основной сигнал Баку состоит в том, что, несмотря на разницу в масштабах, Азербайджан способен создать значительные политические и дипломатические издержки и поэтому ожидает ответственности и официальных извинений.
Этот подход был и после нападения на посольство в Тегеране в 2023 году, когда Азербайджан отказался восстанавливать полноценную дипломатическую деятельность до выполнение своих требований от иранской стороны. Аналогично, после инцидента с российскими системами ПВО заявление президента Владимира Путина многие в Баку восприняли лишь как частичное «полуизвинение», которое не удовлетворило Азербайджан полностью.
В случае недавнего удара по Нахчывану Баку применил ту же формулу: очень жёсткое публичное заявление в сочетании с решительной дипломатической позицией. Иранское руководство отреагировало достаточно быстро. Президент Масуд Пезешкиан выступил с заявлением, извинившись перед «всеми соседними странами». Однако по времени было очевидно, что это произошло только после резкой реакции Азербайджана. Многие наблюдатели в Баку интерпретировали это заявление как фактически адресованное Азербайджану, хотя оно и было сформулировано в более широких терминах.
Контекст усиливает такую интерпретацию. С начала региональной эскалации иранские удары затронули несколько арабских стран, однако Тегеран не приносил подобных общих извинений до тех пор, пока президент Ильхам Алиев публично не осудил атаку на Нахчыван. Извинение перед «всеми соседями» оставалось расплывчатой формулировкой — фактически ещё одним «полуизвинением».
То, что президент Пезешкиан на следующий день лично позвонил Президенту Алиеву, показывает, что Тегеран понял серьёзность восприятия инцидента в Азербайджане и политическое давление, возникшее после реакции Баку.
В стратегическом плане эпизод можно рассматривать как попытку Ирана проверить решимость Азербайджана, нанеся удар по логистической инфраструктуре Нахчывана — региона, связанного с будущим коридором Зангезур / TRIPP и архитектурой Среднего коридора. Сильная реакция Азербайджана была направлена не только на ответ на инцидент, но и на демонстрацию того, что подобное давление не останется без ответа.
В то же время реакцию Баку можно рассматривать как контролируемую деэскалацию без отказа от принципиальной позиции. У Азербайджана нет стратегического интереса в дестабилизации Ирана, поскольку нестабильность в таком крупном соседнем государстве несла бы серьёзные риски — от потоков беженцев до экономических и безопасностных последствий.
Однако деэскалация не означает, что инцидент забыт. Удар по Нахчывану представляет собой серьёзный и беспрецедентный случай, поскольку это первый раз, когда действия Ирана напрямую затронули территорию Азербайджана.
@CPBView
Буду ожидать Вас сегодня в 21:00 в «Ududaka».
Цель встречи — обсудить все вопросы, которые нам не удалось рассмотреть в течение последних двух недель, и подвести промежуточные итоги.
Можно заранее подготовить вопросы — постараемся их тоже рассмотреть.
С уважением,
Ахмед Алили
Эпоха взаимной уязвимости: технологическая несамодостаточность как новый баланс сил
Вопреки популярным алармистским прогнозам, вероятность мировой войны в наши дни остаётся низкой. Главная причина - глобальная технологическая взаимозависимость. Ни одно государство сегодня не обладает полной технологической суверенностью, а современная война мирового уровня невозможна без автономной, замкнутой технологической базы. Современный мир устроен иначе, чем это было до Второй мировой войны, во многом благодаря отцам-основателям системы международного управления и коллективной безопасности.
Российско-украинская война показала это особенно наглядно. Россия оказалась зависима от коммерческой инфраструктуры глобального рынка - в частности, от спутниковой системы связи Starlink, созданной американской частной компанией. Это означает, что даже страны, относящиеся к категории «крупная военная сила», не способны вести современную высокотехнологичную войну, полностью опираясь только на собственные ресурсы.
Европа, несмотря на свою экономическую мощь, также не обладает полной технологической автономией. ЕС уже много лет пытается снизить зависимость от американских цифровых платформ, облачных технологий, оборонных решений и программного обеспечения, однако этот процесс идёт медленно. Европейская безопасность, киберпространство и значительная часть инновационной экономики остаются тесно связаны с американской технологической экосистемой. В то же время Франция уже объявила о намерении отказаться от Microsoft Teams и Zoom в пользу «суверенной платформы» из-за соображений безопасности, а французские и европейские следователи провели обыски в парижских офисах компании X Илона Маска пара дней назад.
США, в свою очередь, также не являются полностью автономными. Американская технологическая и оборонная мощь опирается на сложные глобальные цепочки поставок. Критически важные полупроводники производятся преимущественно в Восточной Азии — прежде всего на Тайване и в Южной Корее. Кроме того, значительная часть редкоземельных минералов и сырья, необходимых для высоких технологий, добывается и перерабатывается в Китае.
Китай, несмотря на огромный технологический рывок, также ещё не достиг полной самостоятельности. Во многих областях Пекин продолжает адаптировать, копировать и совершенствовать западные технологические решения. Китай активно приглашает европейских и американских инженеров, дизайнеров и специалистов для совместной работы, что само по себе является признанием сохраняющейся инновационной зависимости.
Таким образом, ни одна из великих держав пока (!) не способна вести изолированную технологическую войну против всех остальных. Полномасштабная мировая война потребовала бы разрыва глобальных технологических цепочек, но такой разрыв обрушил бы собственные экономики и военные возможности всех участников. Взаимозависимость стала фактором сдерживания, сравнимым по значимости с ядерным оружием.
Именно это и было одной из стратегических идей архитекторов послевоенного мирового порядка. Создатели системы ООН, Бреттон-Вудских институтов и либеральной экономической модели стремились связать государства сетью экономических, технологических и институциональных взаимозависимостей, чтобы война стала слишком дорогой и структурно невыгодной. В значительной степени эта стратегия оказалась успешной: конкуренция сохраняется, локальные конфликты происходят, но глобальная война остаётся маловероятной, пока мир остаётся взаимосвязанным. Сегодня идёт постепенный демонтаж этой системы, однако фундамент, заложенный создателями системы мирового управления и коллективной безопасности, пока остаётся прочным.
@CPBView
Всем хорошего начала первой недели февраля!
Пусть дни будут лёгкими, а планы - осуществимыми.
https://youtu.be/Gl9GtO_vQxw
@CPBView
Главный итог Давоса–2026: Европа и США не могут договориться, кто является главным врагом.
Всемирный экономический форум 2026 года в Давосе выявил углубляющийся стратегический разрыв между Европой и Соединёнными Штатами в вопросе определения ключевой глобальной угрозы. Вашингтон остаётся твёрдо сосредоточенным на Китае и призывает Европу выстроить единый геополитический и экономический фронт для сдерживания усиления Пекина. Для США Китай является центральным системным соперником — в технологическом, военном и экономическом измерениях — и трансатлантическое единство рассматривается как критически важное условие успеха этой стратегии.
Брюссель, однако, смотрит на глобальную безопасность через другую призму. Для Европейского союза Россия остаётся наиболее непосредственной и экзистенциальной угрозой — с учётом географической близости, войны против Украины, продолжающихся попыток дестабилизации и долгосрочного влияния на европейскую архитектуру безопасности. Эту оценку в полной мере не разделяет Вашингтон, который всё больше смещает приоритеты в сторону Индо-Тихоокеанского региона, а не Восточной Европы, что создаёт трения в трансатлантическом стратегическом планировании. Для Вашингтона Россия — «устойчивая, но управляемая угроза» для восточноевропейских членов НАТО. США не рассматривают Россию как значимую силу, способную нарушить глобальный порядок, и считают, что с ней возможно добиться переговорного решения.
Европейские правительства в Давосе ясно дали понять, что не готовы участвовать в широком противостоянии с Китаем до тех пор, пока команда президента Трампа не подтвердит приверженность созданию надёжного и долгосрочного союза с Европой и Украиной против России. Если читать между строк выступлений европейских лидеров в Давосе, именно такая последовательность действий воспринимается в Европе как безальтернативная.
Наиболее заметным выступлением стала речь премьер-министра Канады — самой «европейской» страны в Америке. Накануне выступления он посетил Китай и попытался выстроить предсказуемые отношения, что можно трактовать как шаг, сделанный без учёта позиции Вашингтона по китайскому направлению. Похожий визит в Китай совершил президент Франции в начале декабря 2025 года, а к концу января 2026 года такие визиты ожидаются со стороны премьер-министров Великобритании и Финляндии.
Предыдущие администрации в Вашингтоне хорошо понимали эту европейскую «красную линию» и в целом признавали, что устойчивое единство по Китаю также зависит от твёрдой вовлечённости США в обеспечение безопасности Европы.
Ситуацию дополнительно осложняет то, что и ЕС, и Канада дали понять: хотя Китай остаётся стратегическим конкурентом, это также актор, чьи позиции зачастую можно оценивать через устоявшиеся модели государственного поведения. Одновременно политические колебания в Вашингтоне — обусловленные внутренней динамикой и акцентом на подход «Америка прежде всего» — вызвали у некоторых союзников вопросы относительно предсказуемости и преемственности американской вовлечённости.
В этом контексте Давос–2026 подчеркнул не только различия в расстановке приоритетов по внешним вызовам, но и более широкую дискуссию о координации, доверии и долгосрочной устойчивости трансатлантического партнёрства.
@CPBView
Департамент Войны США (Пентагон) опубликовал свою Национальную оборонную стратегию (не следует путать с Национальной стратегией безопасности).
Одна из наиболее показательных формулировок в документе — это то, как в нём описывается Россия: как «устойчивая, но управляемая угроза (для восточных членов НАТО) (!)» ("a persistent but manageable threat (to NATO’s eastern members)"). Такая риторика отражает общую стратегическую рамку администрации Трампа: Россия воспринимается как дестабилизирующий и опасный фактор, но не как ключевой вызов, определяющий долгосрочную траекторию США. Иными словами, Москва рассматривается как проблему, которую нужно сдерживать и ограничивать, а не как равного конкурента, способного менять глобальный баланс. Россия воспринимается как второстепенная, незначительная сила. Глава МИД РФ Сергей Лавров может сколько угодно раз надевать футболку с надписью «СССР» на встречу на Аляске, подавая сигнал о том, что Россия вернулась в статус второй мировой державы, которая «договаривается о судьбе мира», но в Вашингтоне это так не воспринимают. Как минимум два документа это подтверждают: Национальная стратегия безопасности (National Security Strategy) и теперь — Национальная оборонная стратегия (National Defence Strategy).
Именно поэтому то, что мы наблюдаем в отношениях президентов Путина и Трампа, не стоит трактовать как «любовь Вашингтона к Москве». Напротив, США всё чаще рассматривают Россию как силу, способную создавать нестабильность, но не требующую такого же уровня стратегического внимания, как основные драйверы глобальной конкуренции. Как отмечается в отчёте, одна только экономика Германии превосходит российскую экономику.
Ещё одна важная деталь — словарь, которым оперирует документ: в тексте регулярно встречаются выражения вроде «европейское НАТО» ("European NATO") и «неамериканское НАТО» ("Non-US NATO"). Вашингтон всё больше воспринимает европейский театр не как автоматическую сферу собственной ответственности, а как пространство, где европейцы должны брать на себя большую часть нагрузки. Поэтому в документе говорится, что Россия угроза для восточных членов НАТО.
Ранее мы уже говорили о формировании внутри НАТО новых центров силы: а) США, b) ЕС + Канада, c) Турция. Теперь этот документ ещё раз подтверждает данное предположение.
@CPBView
Отношения между США и Азербайджаном вышли на самый высокий уровень со времён 1990-х годов. То, что формируется сейчас, — это не просто краткосрочный политический момент, а долгосрочная рамка, которая, вероятно, будет определять сотрудничество на десятилетия вперёд — независимо от того, какая администрация придёт следующей в Вашингтоне.
Эта новость также прозвучала в символичный момент: Азербайджан был объявлен поставщиком газа для Германии и Австрии, что подчёркивает его растущую роль в обеспечении энергетической безопасности Европы и развитии её транспортно-логистической связанности. Это говорит о многом…
@CPBView
(Начало текста выше)
Во время Brexit одним из ключевых аргументов Великобритании был вопрос Европейского суда по правам человека: судьи, делегированные странами с очень ограниченным политико-правовым опытом, могли отменять решения британских судов, что воспринималось как неприемлемое. В этом контексте становится понятным, почему международный бизнес часто предпочитает правовые системы США или Великобритании: их сила не только в институтах, но и в долговечности и предсказуемости.
С этой точки зрения лучшая реакция Европы на гренландские амбиции Президента Трампа — не делать вид, будто она способна «мускулами» пересилить Соединённые Штаты в Арктике. Лучший ответ Европы — политизировать вопрос внутри Вашингтона: работать с антитрамповскими силами, выстраивать альянсы в Конгрессе, мобилизовать медиа и экспертное сообщество и влиять на внутренний расчёт выгод и издержек любого агрессивного шага.
Если бы президент Трамп решил «зайти» и взять Гренландию под контроль, политические последствия были бы куда сложнее любого военного сценария. Дания — союзник по НАТО; военные действия США вызвали бы масштабный кризис внутри альянса. Что тогда будет с американскими военными базами по всей Европе? И как отреагирует остальной мир — который может начать воспринимать эти базы не как инструмент обороны, а как ресурс для неожиданных решений президента Трампа?
Все внимательно следят за недавним визитом премьер-министра Канады в Китай. Чем больше президент Трамп создаёт непредсказуемую среду для традиционных союзников, тем активнее они будут искать способы обеспечить свою безопасность при меньшей зависимости от американского присутствия. Ранее Япония уже пыталась выстраивать более нюансированные политико-безопасностные отношения с Китаем. Могут ли страны ЕС последовать примеру канадского и японского премьеров и начать искать отношения с Китаем, менее зависимые от США? С той самой страной, которую президент Трамп пытается «укротить»? Хотят ли этого ключевые лица в Конгрессе — и республиканцы, и демократы? Нет. Хотят ли европейские лидеры и другие давние союзники США уходить от международного порядка, основанного на американском лидерстве? Нет.
Тогда почему бы им не работать совместно внутри американской политической системы, чтобы нейтрализовать аппетит президента Трампа к Гренландии? Противостоять президенту Трампу внутри США — с опорой на те центры силы, которые понимают, насколько важен союз США и ЕС, — намного рациональнее, чем мобилизовать население на гипотетическую конфронтацию с США и отправлять его в Гренландию.
Это отчасти напоминает выбор, который стоял перед президентом Путиным в феврале 2022 года: либо выстраивать влияние через внутренние процессы и опору на лояльные группы, либо собрать 160-тысячную группировку и пойти на прямое силовое решение против Украины. Европа, обладая более развитыми политическими институтами и более зрелой политической культурой, логично выбирает путь достижения целей через механизмы политического взаимодействия. Европейские политики уже не раз добивались своего (или почти добивались) именно таким способом — почему бы не попытаться и сейчас?
Короче говоря, Европа не сможет заблокировать Америку в Гренландии военным путём. Но она может попытаться заблокировать Трампа политически — изнутри самой американской системы. Возможно, это и есть самый реалистичный вариант.
@CPBView
На что стоит обратить внимание в развитии событий в Иране?
Текущие события в Иране не следует рассматривать через ту же призму, что и политическую турбулентность в Венесуэле. Иранское общество значительно более сложное, многослойное и политически опытное. Иранское государство, в свою очередь, хорошо привыкло к протестным движениям: начиная как минимум с 2008 года, оно неоднократно сталкивалось с волнами недовольства — и выживало, сочетая принуждение, кооптацию и мобилизацию.
Отличительной чертой нынешнего момента является не новизна самих протестов, а наложение сразу нескольких факторов давления. Иранская экономика продолжила ухудшаться, усиливая социальную усталость и общественное раздражение. На внешнем контуре публичные заявления президента Трампа в поддержку протестных сил изменили международный тон, пусть и не баланс сил. Наконец, и это особенно важно, события разворачиваются после краткого, но значимого 12-дневного военного поражения от Израиля, которое оказало психологическое воздействие как на уверенность режима, так и на общественное восприятие.
Тем не менее устойчивость иранской системы не стоит недооценивать. Режим по-прежнему опирается на значительную базу сторонников и неоднократно демонстрировал способность мобилизовать их в условиях экзистенциальных вызовов. Одновременно оппозиционные настроения остаются широкими, но фрагментированными. Нынешние протесты в значительной степени безлидерны и лишены внятной политической программы или институциональной структуры. Этот вакуум лидерства настолько заметен, что единственной узнаваемой фигурой, получающей определённую видимость в отдельных протестных кругах, остаётся представитель династии Пехлеви — что едва ли может служить объединяющей или очевидно жизнеспособной альтернативой. В таких условиях перспективы решающего политического прорыва остаются неопределёнными.
Для Азербайджана эти процессы несут в себе как риски, так и возможности.
Наиболее серьёзная потенциальная угроза связана с неконтролируемой эскалацией. Сценарий внутреннего хаоса в Иране может дестабилизировать южные регионы страны с прямыми эффектами для Азербайджана (при этом было бы ошибкой забывать про похожие риски на северных рубежах).
В то же время возможный стратегический выигрыш для Азербайджана весьма значителен. Каждая новая фаза региональной турбулентности парадоксальным образом вновь высвечивает скрытый геополитический потенциал Азербайджана. До 2020 года Азербайджан часто воспринимался на международной арене как небольшое, богатое нефтью государство, обременённое утратой значительной части международное признанных территорий и ограниченнии военнымы возможностями. Победа в Карабахе, последовательное дипломатическое маневрирование, полное освобождение территории от иностранного военного присутствия, напряжённость в российско-азербайджанских отношениях и выстроенная с тех пор государственная стратегия существенно изменили этот образ.
В последние годы международное внимание всё чаще сосредотачивается на азербайджанских общинах в Иране, что делает сам Азербайджан более заметным для глобальных наблюдателей. Эта видимость не случайна — она является частью накопленных стратегических приобретений Баку. Репутация Азербайджана как актора, способного формировать события, а не лишь реагировать на них, продолжает укрепляться. Вопросы о влиянии Азербайджана на иранских азербайджанцев (независимо от того, готов ли Баку использовать этот фактор или нет), о его способности воздействовать на динамику на северных и южных границах — всё, что происходит по периметру азербайджанских рубежей, привлекает к Баку всё больше внимания.
В итоге, несмотря на сохраняющуюся непредсказуемость внутренних процессов в Иране, Азербайджан всё более осознаёт, что его собственные геополитические позиции — или, по крайней мере, восприятие этих позиций — продолжают укрепляться.
@CPBView
Трамп ясно дает понять кто ему на стол кладет записки. А почему это важно, пару дней назад объяснили уже тут: /channel/CPBView/499
@CPBView
Учитывая, что предыдущая публикация вызвала комментарии о нехватке подобного дискурса “благодарности” в российском информационном пространстве, считаем возможным добавить несколько пояснений, раскрывающих различия в восприятии.
На протяжении значительной части постхолодновоенного периода идея благодарности редко оформлялась в виде официальной политики и почти не фиксировалась в публичных документах, однако она заметно влияла на ожидания и сдержанность со стороны Европы и США. России в целом отдавали должное за то, что холодная война завершилась без скатывания в глобальную военную катастрофу, — достижение, которое позволило рассматривать ранний постсоветский период скорее как исторический переход, нежели как поражение.
Это восприятие было символически закреплено тем, что Михаил Горбачёв получил Нобелевскую премию мира за свою роль в мирном завершении холодной войны (да, попробуйте обсудить это с жителями Баку и других городов, где советская армия при его руководстве совершала зверства). Для западной аудитории эта награда воплощала более широкую веру в то, что крах советской системы, каким бы травматичным он ни был, открыл путь к постепенному включению России в более широкое европейское политическое и архитектурное пространство безопасности. В этой логике 1991 год означал освобождение от коммунизма, а не национальное унижение.
Для большинства политиков в Европе и США это было во многом аналогично тому, как Германия избавилась от нацистской идеологии. Существовало сильное убеждение, что путь интеграции послевоенной Германии в широкую европейскую семью наций может быть применён и к России. Главное различие заключалось в том, что для избавления от нацизма потребовалось выиграть мировую войну, тогда как россияне, как считалось, сами избавились от своей идеологии. Какой удивительный исторический успех!
Однако эта интерпретация так и не стала по-настоящему общей. Она существовала прежде всего в европейской и американской информационной среде — на международных конференциях, в дипломатических контактах и среди политико-экспертных элит. Российские дипломаты в 1990-е годы во многом выигрывали от такого подхода, а российские исследователи были хорошо осведомлены об этих дискуссиях на международных площадках. Но чего не произошло — так это трансляции этой логики в широкое внутреннее пространство. Российское общество так и не было социализировано в том же историческом нарративе, который доминировал в западных столицах.
Расхождение стало очевидным, когда Владимир Путин артикулировал иную интерпретацию истории. После того как он назвал распад Советского Союза «величайшей геополитической катастрофой XX века», смысл постхолодновоенного урегулирования внутри России радикально изменился. То, что на Западе воспринималось как трудная, но освобождающая трансформация, внутри страны стало пониматься как история утраты, несправедливости и навязанной слабости.
Представим себе, что канцлер ФРГ Вилли Брандт во время официального визита в Польшу в декабре 1970 года не преклонил колени перед мемориалом Варшавского гетто, признавая роль Нацисткой Германии в Холокосте а, напротив, выступил там с речью о том, что поражение нацистской Германии в 1945 году было «величайшей катастрофой XX века». Тогда вместо «Kniefall von Warschau» (Варшавского коленопреклонения) мы бы получили условную «варшавскую речь» немецкого лидера, заявляющего о недовольстве мировым порядком. Именно так сегодня знаменитая мюнхенская речь президента Путина звучит для большинства европейских лидеров.
В то время как европейская и американская аудитория ожидала от России более откровенного разговора о сталинском терроре, о депортациях и унижениях целых народов — чеченцев, крымских татар, ахыска-турок и многих других, о черкесской трагедии XIX века, — в России начали устанавливать памятники Сталину.
(Продолжение следует ниже)
@CPBView
Венесуэльский кейс носит глубоко многомерный характер и требует тщательного межсекторного анализа сразу в нескольких областях. Любая попытка свести его к одному политическому измерению неизбежно упустит более глубокие динамики, формирующие нынешний механизм внешнеполитического принятия решений в Вашингтоне.
Внешняя политика США остаётся крайне сложным процессом, определяемым правовыми рамками, межведомственной координацией, союзническими обязательствами и стратегической преемственностью. Вместе с тем при президенте Дональде Трампе внешняя политика США заметно изменилась как по стилю, так и по структуре. Традиционный акцент на процедурах, выработке консенсуса и бюрократической непрерывности уступил место более персонализированному, ориентированному на лидера и результат подходу. Не является секретом, что высокопоставленные американские чиновники — прежде всего Марко Рубио, в том числе через собственную активность в социальных сетях — фактически продемонстрировали существование различных политических группировок вокруг президента Дональда Трампа. В самом общем виде можно выделить два лагеря.
В одну группу входят Джей Ди Вэнс, Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, которые, как правило, отдают предпочтение транзакционной дипломатии, закулисным переговорам и ориентированным на сделки подходам на различных направлениях. При этом Джей Ди Вэнс всё чаще действует исходя из собственной стратегической логики и политических амбиций, временами отходя даже от этой группы и сближаясь с ядром движения MAGA.
Однако на венесуэльском направлении, очевидно, одержала верх команда Марко Рубио. Акцент на Западное полушарие, давление на режим и восстановление доминирующей роли США в Латинской Америке напрямую отражают давние идеологические и стратегические приоритеты Рубио — сына кубинских мигрантов. Таким образом, Венесуэла представляет собой не просто отдельный эпизод внешней политики, а внутреннюю победу в стратегической иерархии администрации Трампа.
Команда Стива Уиткоффа, в свою очередь, добилась ощутимых успехов на других направлениях. Её подход принёс результаты на армяно-азербайджанском треке и в отдельных контекстах Ближнего Востока, где прагматичное взаимодействие и гибкое посредничество дали измеримые итоги. В то же время на российско-украинском направлении этот лагерь в целом не довели дело до-конца : закулисная дипломатия и ориентация на сделки не привели к стратегическим прорывам. Отчасти благодаря позиции европейских дипломатов, которые в целом ощущают себя более близкими к линии Рубио, была принята условно нейтрально-проукраинская позиция. Итог этого подхода мы наблюдали всего несколько дней назад.
Недавние события — включая аррест российских нефтяных танкеров в открытом море — также могут отражать растущее влияние лагеря Рубио и своего рода расширение венесуэльского кейса. Эти действия соответствуют более жёсткой логике сдерживания и косвенному давлению на экономические жизненные линии Москвы. Если президент Путин в конечном итоге пойдёт на определённые компромиссы, нельзя исключать, что эта архитектура давления будет ретроспективно приписана политике, ассоциируемой с Рубио.
Наконец, новая Стратегия национальной безопасности США с её явным приоритетом «Западного полушария» создаёт институциональную и доктринальную основу для данного сдвига. Рассмотрение Америк как ключевого стратегического театра позволяет предположить, что в этом направлении можно ожидать дальнейших решительных действий и, возможно, новых побед для президента Трампа со стороны команды Рубио. В этом смысле Венесуэла может оказаться не изолированным случаем, а первой главой более широкой полушарной перекалибровки — и одновременно пространством для дальнейшего усиления политической роли Марко Рубио.
@CPBView
(Начало текста выше)
Политическая наука сталкивается с проблемой определения легитимности на протяжении всего своего существования. Универсального определения не существует. Никто точно не может определить, когда у лидера есть легитимность, а когда её нет — как говорится, политическая наука в этом вопросе бессильна. Тем не менее один практический критерий постоянно проявляется как в теории, так и в истории: способность лидера мобилизовать население в критический момент. Если лидер способен мобилизовать общество для защиты политического порядка, он воспринимается как легитимный; если не способен — его легитимность рушится.
По этому критерию Мадуро потерпел поражение. Он не сумел мобилизовать массы в свою защиту. Общество не приняло его как легитимного лидера — почти никто не встал на его сторону. Более того, согласно появляющимся сообщениям, члены его собственной команды вели отдельные переговоры, задержали его и передали иностранным силам. Для сравнения достаточно вспомнить Украину в 2022 году. Уже в течение первых часов после начала российского вторжения украинское общество чётко распознало российские войска как захватчиков и массово мобилизовалось, вступая в подразделения территориальной обороны. Независимо от политических симпатий, эта реакция однозначно закрепила легитимность Владимира Зеленского. Соответственно, действия против него были — и остаются — незаконными с точки зрения международного права. Примечательно, что как только президент Путин отказался признавать президента Зеленского легитимным лидером, его рейтинги начали расти — что лишь подчёркивает наличие чётких признаков того, когда лидер является легитимным, а когда — нет.
Применяя аналогичную логику, можно анализировать и другие случаи. Во время мятежа ЧВК «Вагнер», когда силы Евгения Пригожина продвигались по территории России в сторону Москвы, не было заметной народной мобилизации, направленной на их остановку. Напротив, в городах, где они останавливались, наблюдалась заметная общественная симпатия к мятежникам. Не говоря уже о широко разошедшихся видеозаписях с генералами российской армии, которые фактически были готовы передать им руководство, произнося: «Забирайте». Ключевую же роль в нейтрализации ситуации сыграл Александр Лукашенко — иностранный лидер, который вступил в переговоры с Пригожиным и, по сообщениям, дал понять, что белорусские войска могут «встретить» его, если тот двинется дальше. Этот контраст весьма показателен.
В том же ключе можно сравнить, как президент Эрдоган действовал во время попытки государственного переворота в Турции и как Президент Алиев действовал во время войны 2020 года: в обоих случаях имела место беспрецедентная социальная и политическая мобилизация общества.
Если легитимность определяется не формальными титулами, а реальной мобилизацией общества, то граница между законными и незаконными действиями становится более различимой — но одновременно и более тревожной. Международное право (или же ее интерпретация) в таком случае всё в большей степени зависит не от писаных норм, а от политической реальности. А эта реальность формируется готовностью общества в решающий момент встать на защиту своего лидера. Если в этот момент определяется, что вы — легитимный лидер, то есть общество признаёт вас своим сувереном, любые действия извне против вас являются вмешательством в суверенитет государства. Если же нет — вы превращаетесь в криминального лидера, и правительство США и реальное правительство Венесуэлы могут договориться о вашей экстрадиции. Здесь логика становится предельно простой.
Является ли такая основа устойчивым фундаментом для международного порядка — вопрос, на который ответа пока нет.
@CPBView
После прекращения огня: кто выиграл войну с Ираном?
Война не закончена. Она вошла в паузу, но не достигла финальной точки. Eё продолжение остаётся весьма вероятным, поскольку прекращение огня отражает не разрешение конфликта, а лишь временную стабилизацию неурегулированного противостояния. Геополитические амбиции Ирана на Ближнем Востоке после падения Саддама Хусейна остаётся неудовлетворительным фактором практически для всех акторов региона.
Все стороны, включая арабские страны, заявляют об успехе; каждая представляет исход как подтверждение собственной стратегии. Однако аналитическая реальность гораздо сложнее. Это многослойный, асимметричный результат, в котором военное, политическое и стратегическое измерения расходятся и во многом противоречат друг другу.
На военном уровне Соединённые Штаты продемонстрировали подавляющее технологическое и оперативное превосходство. Высокоточные удары, доминирование в разведке и способность к быстрой глобальной проекции силы позволили нанести серьёзный ущерб иранской военной инфраструктуре и ликвидировать ключевые цели в крайне сжатые сроки. Однако именно здесь возникает главный парадокс. Иран не позволил превратить это военное преимущество в решающий политический результат. Несмотря на масштаб и интенсивность ударов, консервативные государственные институты Ирана не рухнули (при этом США не ставили целью полное разрушение государства, в отличие от Израиля). Системы управления, хотя и повреждённые и лишённые чёткой вертикали командования, продолжили функционировать. В данном случае военное превосходство не привело автоматически к политической победе.
Таким образом, достижение Ирана заключается не в классической победе, а в отрицании. Он не позволил США добиться решающего результата, отказался от капитуляции или навязанных извне условий и добился прекращения огня до стратегического поражения. С точки зрения Тегерана, само выживание становится формой успеха, даже если оно сопровождается значительными потерями военного потенциала на суше, на море и в воздухе — потерями, восстановление которых может занять десятилетие. Более того, Иран продемонстрировал способность создавать издержки эскалации, сохранять переговорную субъектность и выдерживать психологическое давление. Временное нарушение функционирования Ормузского пролива и избирательное влияние на морские потоки показали, что даже при военной слабости Иран способен воздействовать на глобальные системы. Его способность выдерживать интенсивные удары, сохраняя внешнюю управляемость и продвигая нарратив сопротивления, лишь укрепила эту позицию. В стратегическом смысле Соединённые Штаты продемонстрировали силу, тогда как Иран — устойчивость.
Однако главный урок войны выходит за рамки непосредственных участников. Он связан с тем, что конфликт показал о трансформации самой природы войны. Эта война наглядно продемонстрировала ускоряющийся процесс «демократизации вооружений», при котором государства среднего уровня или даже относительно слабые акторы способны навязывать непропорциональные издержки более сильным противникам. Возможность нарушать глобальные системы, бросать вызов высокотехнологичным армиям и создавать значительные экономические последствия больше не является прерогативой великих держав. Государство среднего уровня теперь способно нанести супердержаве существенный военный и экономический ущерб.
Ормузский пролив стал наиболее яркой иллюстрацией этого сдвига. Будучи одной из ключевых артерий мировой энергетики, он оказался уязвим не только для традиционного военно-морского контроля, но и для дешёвых, децентрализованных и асимметричных средств.
(Продолжение следует ниже)
Текущую стратегическую линию США на Ближнем Востоке всё чаще можно интерпретировать как попытку восстановить региональный баланс, который был существенно нарушен после свержения режима Саддама Хусейна в Ираке в 2003 году. В аналитическом и медийном дискурсе нынешняя эскалация уже некоторыми наблюдателями описывается как «Третья война в Персидском заливе» (Gulf War III), что косвенно связывает её с предыдущими этапами военного присутствия США в регионе — войной в Персидском заливе 1991 года и войной в Ираке 2003 года. В таком контексте нынешнее противостояние выглядит не как изолированный эпизод, а как часть более длительного стратегического цикла, разворачивающегося с начала 1990-х годов.
Свержение Саддама Хусейна устранило одного из ключевых противников Соединённых Штатов, но одновременно ликвидировало один из главных геополитических противовесов Ирану. Ослабление иракского государства и перестройка его политической системы таким образом, что усилились шиитские политические силы, предоставили Тегерану беспрецедентную возможность для расширения своего регионального влияния. Со временем Иран консолидировал сеть политических, военных и прокси-связей в Ираке, Сирии и других частях Ближнего Востока, постепенно формируя то, что аналитики нередко называют «коридором влияния», протянувшимся от Тегерана до Средиземного моря.
Этот сдвиг не остался незамеченным арабскими монархиями Персидского залива. Для многих богатых арабских государств возможность того, что падение режима Саддама Хусейна в конечном итоге усилит Иран, на протяжении долгого времени вызывала серьёзные опасения. Расширение иранского влияния в Ираке, Сирии, Ливане и Йемене усилило опасения, что региональный баланс постепенно смещается в пользу Тегерана. В результате антииранские соображения безопасности стали одним из ключевых факторов, подтолкнувших ряд арабских государств к постепенному стратегическому сближению с Израилем.
Эта динамика в конечном итоге способствовала появлению Авраамовых соглашений (Abraham Accords), которые формализовали дипломатические отношения между Израилем и рядом арабских стран. Хотя публично эти соглашения представлялись как шаги к региональному сотрудничеству и экономической интеграции, они также отражали более глубокое геополитическое сближение, обусловленное общими опасениями относительно растущего военного и политического влияния Ирана на Ближнем Востоке.
В рамках этой более широкой среды баланса сил возникновение «Исламского государства» (ИГИЛ) также можно рассматривать как часть сложного стратегического ландшафта, сформировавшегося после распада режима Саддама Хусейна. Хотя ИГИЛ было экстремистским движением со своей собственной идеологической повесткой, многие из его военных стратегов были бывшими офицерами иракской армии и силовых структур, распущенных после 2003 года. На практике появление ИГИЛ временно нарушило процесс консолидации иранского влияния в Ираке и Сирии, вынудив Тегеран и его союзников направить значительные ресурсы на борьбу с этой группировкой. Такая передышка в тот момент была крайне необходима арабским странам региона, особенно на фоне заметно более сдержанной политики администрации Обамы на Ближнем Востоке по сравнению с активной линией администрации Буша.
Мы можем предположит, что цель Вашингтона заключается не столько в классической смене режима в Иране, сколько в снижении военных возможностей Тегерана и его способности проецировать силу в регионе через ракетные программы, сеть союзных вооружённых группировок и передовые инфраструктуры присутствия.
Если рассматривать ситуацию под этим углом, нынешний этап противостояния - всё чаще обозначаемый как «Третья война в Персидском заливе» - представляет собой продолжение стратегических процессов, начавшихся с войны в Персидском заливе 1991 года. По сути, Соединённые Штаты пытаются скорректировать непреднамеренные геополитические последствия тех интервенций, ограничив способность Ирана доминировать в региональном порядке, сформировавшемся после падения режима Саддама. А это восстановить более равномерное распределение сил на Ближнем Востоке.
@CPBView
♦️♦️🔺♦️♦️
🗣 ПРИГЛАШЕНИЕ НА ГОЛОСОВОЙ ЧАТ
🌟 Сегодня в 21:00 (по бакинскому времени)
🎙 Тема: «Мир на пороге коренных изменений поведенческих правил»
В ходе беседы обсудим:
▪️ как меняется глобальная система международных отношений
▪️ почему прежние нормы и правила перестают работать
▪️ формирование новых центров силы
▪️ влияние текущих конфликтов на будущее мировой политики
👤Гость: Директор Кавказского центра политического анализа, политолог Ахмед Алили
💬 Присылайте ваши вопросы в наш бот @Ududaka_bot ответим в прямом эфире
Не пропустите! Будет интересно!
С уважением,
Администрация канала
🇦🇿 @UDudaka
Вчера у меня была возможность дать интервью телеканалу АРБ24 с предварительными комментариями о визите вице-президента США в Армению. Ждём сегодняшнего визита в Азербайджан.
https://www.youtube.com/watch?v=S8ERv7EhO3M
@CPBView
Послесловие к Премии шейха Заеда за человеческое братство для лидеров Азербайджана и Армении
Прочный мир никогда не является результатом усилий только одного актора. Если международное признание должно отражать подлинную архитектуру мира на Южном Кавказе, то лидеры Азербайджана и Армении также входят в число тех, кто заслуживает Нобелевскую премию мира — либо вместе с президентом Трампом, либо в следующем году. Основная тяжесть трансформации была понесена в Баку и Ереване.
Наряду с очень многими другими достижениями, на пике военного преимущества Президент Азербайджана проявил стратегическую сдержанность и остановил войну, открыв путь к политическому урегулированию вместо бесконечного цикла эскалации. Это решение превратило военный успех в основу долгосрочной стабилизации, восстановления и региональной взаимосвязанности. Подобные моменты — когда сила сознательно ограничивается во имя мира — редки в истории и часто оказываются решающими.
В Армении Премьер-министр осуществил глубокие внутренние преобразования, проведя страну через болезненные, но необходимые политические и психологические изменения. Этот процесс до сих пор продолжается. Подготовить общество к миру после десятилетий конфликта требует политического мужества. Переосмысление национальных приоритетов — от конфронтации к сосуществованию — само по себе является историческим вкладом в мир.
Дух примирения также нашёл отражение в послании премии шейха Заеда, символизируя мудрость, сдержанность и убеждённость в том, что прочный мир строится не только на соглашениях, но и на видении и моральном лидерстве. Это послание стало частью более широкого импульса к стабилизации и взаимному признанию.
То, чему мы сегодня являемся свидетелями, — это не конец процесса, а его начало. Признание — совместное или последовательное — стало бы не просто наградой отдельным лидерам, а признанием исторического поворотного момента, когда бывшие противники взяли на себя основную ответственность за переход своего региона от войны к миру. Следующим шагом могла бы стать Нобелевская премия мира.
@CPBView
Новые реальности для ЕС и партнеров
За последние 10 дней произошло по-настоящему переломное событие в отношениях ЕС–Меркосур и ЕС–Индия. На протяжении более чем 20 лет эти соглашения считались «экономически логичными, но политически невозможными». Однако всего за десять дней ЕС согласовал оба договора. Геополитика переписала расчёты рисков для всех сторон — особенно после возвращения президента Трампа в Белый дом в начале 2025 года и общего сдвига в сторону тарифов, промышленной политики и конкуренции между блоками.
На протяжении многих лет ЕС мог позволить себе «ценностно-ориентированную, перфекционистскую» торговую дипломатию, поскольку глобальная система была относительно стабильной: цепочки поставок были глубокими, гарантии безопасности со стороны США воспринимались как данность, а доступ к рынкам не рассматривался как стратегическое оружие. В таких условиях внутренние вето-игроки (фермеры, НПО, парламенты, протекционистские отрасли) могли бесконечно тормозить переговоры. В старом мире затягивание переговоров вознаграждалось, в новом — за него наказывают.
У каждого соглашения были свои структурные «красные линии», которые и не позволяли довести их до конца все эти годы. Страны Меркосур отказывались принимать европейские аграрные и экологические стандарты, называя это неоколониализмом. ЕС, в свою очередь, не мог позволить им войти на общий рынок с нерегулируемой и дешёвой продукцией. В случае с Индией решающими препятствиями стали тарифный протекционизм Дели и жёсткая приверженность регуляторному суверенитету.
Внешние шоки — (1) стратегическое соперничество между США и Китая, (2) война России против Украины, (3) «вооружение» (weaponisation) цепочек поставок и особенно (4) президентство Трампа — вынудили всех пойти на компромисс. Президент Трамп изменил «цену отсутствия сделки» для всех. Его тарифные угрозы и тарифная политика заставили ЕС и многих партнёров воспринимать торговые соглашения уже не столько как проекты процветания, сколько как стратегическую страховку. Приоритет сместился в сторону быстрого диверсифицирования рынков и цепочек поставок — поскольку доступ к рынку США и предсказуемые трансатлантические торговые условия перестали выглядеть гарантированными. Для Индии и Меркосур соглашение стало способом зафиксировать доступ к рынку ЕС и привлечь инвестиции в условиях более жёсткой глобальной торговой среды. Сотрудничество с Европой больше не является опцией — оно становится необходимостью. Индия и ключевые экономики Латинской Америки стремятся избежать зависимости от тарифных циклов какой-либо одной сверхдержавы. В результате переговоры «внезапно ускорились» после многих лет движения в замедленном режиме.
В контексте отношений ЕС — Южный Кавказ и ЕС — Центральная Азия «связанность» (connectivity) теперь является геополитической валютой, а не технократической темой.
ЕС прямо выстраивает проекты связанности и экономического партнёрства с Центральной Азией и Южным Кавказом как часть повестки устойчивости и диверсификации (транспорт, энергетика, цифровая сфера, критически важные сырьевые материалы). Региональные государства, способные предложить безопасные маршруты, предсказуемое управление и инвестиционно привлекательные проекты, получают дополнительные рычаги влияния — особенно в условиях, когда тарифная политика великих держав повышает ценность альтернативных коридоров.
Ожидается, что ЕС продолжит говорить языком «ценностей», но всё чаще — в логике «стратегического прагматизма».
В результате Южный Кавказ и Центральная Азия могут получить новое окно возможностей для позиционирования себя как надёжных партнёров в европейской стратегии де-рискинга и диверсификации. Если добавить к этому фактор безопасности, картина становится ещё более интересной — особенно для Турции и Азербайджана.
@CPBView
Хороших всем выходных и отличного настроения!
Если хочется провести остаток дня легко и с улыбкой — рекомендую посмотреть старую армейскую комедию «Операция “Петтикот”» (или «Операция “Нижняя юбка”») — Operation Petticoat. Классика с тёплым юмором, которая отлично подходит для спокойного уикенда.
https://youtu.be/f8Kvg2FpQeo
@CPBView
Послание президента Трампа о продаже оружия Азербайджану сразу же вернуло в повестку старую дискуссию: что это будет означать в контексте 907-й поправки. На протяжении десятилетий раздел 907 Закона США о поддержке свободы (Freedom Support Act) вводил ограничения на прямую помощь правительства США Азербайджану, что сделало этот вопрос одним из самых политически чувствительных досье в американо-азербайджанских отношениях.
В то же время продажа американского вооружения не обязательно требует полной отмены 907-й поправки, поскольку не вся оборонная кооперация оформляется как «помощь», а Вашингтон исторически опирался на механизмы исключений (waivers) и специальные правовые полномочия, чтобы сохранять работоспособность сотрудничества в сфере безопасности, когда это соответствовало более широким приоритетам, например после 9/11. Тем не менее нынешний момент может усилить политическое давление в пользу более постоянного решения: Азербайджан может всё настойчивее требовать ясности, а Белый дом — использовать оружейный трек как предлог, чтобы подтолкнуть Конгресс к отмене ограничений. Полная отмена сделала бы сотрудничество более предсказуемым.
Учитывая личную близость лидеров США и Азербайджана, можно смелее смотреть на перспективы и предположить, что эта сделка призвана символизировать полную отмену пресловутой 907-й поправки. А это уже имеет более широкие политические и геополитические последствия: такой шаг посылает всем ясный сигнал о том, что Азербайджан полностью и открыто (а не косвенно — через Израиль и Турцию) интегрируется в американские оборонные механизмы. Ни одна страна не продаёт оружие государству, если считает, что в будущем оно может быть использовано против неё.
@CPBView
Для тех, кто хочет хорошо провести остаток выходных, вот рекомендация фильма: Operation Odessa. (С русским дубляжом)
Он рассказывает безумную, но реальную историю о том, как одна команда в начале 1990-х пыталась достать российскую подводную лодку для наркокартеля. Стоит посмотреть, если вам нравится геополитика с чувством юмора.
@CPBview
https://youtu.be/jGPax38eJPo
Как Европа собирается бороться с аппетитом президента Трампа к Гренландии?
День начался с простого, но показательного вопроса: «Европа отправляет солдат в Гренландию, но всего 35 человек. Например, такие страны, как Норвегия и Швеция, направили одного-двух офицеров. Почему эти цифры такие маленькие?»
Мой краткий ответ был прямолинейным: Европа делает ставку скорее на символическое присутствие в Гренландии, чем на реальное военное присутствие. Сколько бы солдат европейские государства ни направили в Гренландию, если Соединённые Штаты решат провести полномасштабную операцию, Европа не сможет остановить это силой. Дело не в том, что европейцы слабые или равнодушные, а в том, что баланс сил в корне асимметричен. В такой ситуации «сдерживание» становится скорее политическим понятием, чем реальностью поля боя.
Так в чём же может заключаться реальная стратегия Европы по противодействию аппетиту президента Трампа к Гренландии?
Она удивительно проста: стать частью внутреннего процесса принятия решений в США.
Чтобы понять, почему, нужно обратиться к одной важной исторической и институциональной особенности Соединённых Штатов (и, в другой форме, Великобритании).
С 1789 года Соединённые Штаты функционируют в рамках одной и той же конституционной системы, установленной Конституцией США, хотя она и развивалась благодаря поправкам, судебным интерпретациям и политической практике.
С 1066 года в Англии существует устойчивый институт монархии и традиция государственности, сформировавшиеся после нормандского завоевания. А с 1689 года, после Билля о правах и закрепления конституционной монархии, страна действует в рамках в целом непрерывной правовой и конституционной системы. (Иногда шутят, что Британия — это страна, у которой нет «Дня независимости».)
Очень немногие государства в мире могут претендовать на столь долгую и непрерывную юридико-политическую преемственность. Среди неевропейских стран ближе всего к этому подходит Япония — хотя и не полностью. (Саудовскую Аравию здесь не включаем из-за разрывов, связанных с османо-саудовскими войнами.) Большинство других стран (особенно страны БРИКС), даже те, которые гордятся древними цивилизациями, не могут утверждать, что их политическая система и юридическая легитимность столь же непрерывны. Иран может говорить о 2 500 годах истории, но его нынешний политический порядок начинается с 1979 года. Значит, в контексте непрерывности политико-правовой системы отправной точкой современной иранской государственности является именно 1979 год (всего за 12 лет до восстановления независимости Азербайджана после распада СССР), а всё остальное — история, исторические нарративы и мифы. Современная система Китая начинается с 1949 года. Современная конституционная система Индии сформировалась в середине XX века. Россия пережила как минимум три крупных системных трансформации в XX веке. Турецкая республика в нынешнем виде существует с 1923 года. Многие европейские государства приняли свои действующие конституции после Второй мировой войны (хотя есть исключения, включая конституционные монархии Северной Европы).
Это важно потому, что помогает понять, почему Соединённые Штаты исторически гораздо больше доверяли своей внутренней правовой и конституционной логике, чем международному праву. Международные нормы могут влиять на дипломатическую среду, но американское политическое поведение в конечном счёте определяется внутренней легитимностью: Конгрессом, судами, выборами и конституционными полномочиями. Именно поэтому США не являются участником многих международных правовых инициатив и режимов — даже некоторых из тех, которые сами помогали формировать. Вступление в подобные инициативы означает подчинение юридико-политической реальности, созданной международным сообществом — группой стран с менее развитой политической культурой и менее устойчивой политико-правовой легитимностью.
(Продолжение следует ниже)
@CPBView
В эпоху, когда иностранных лидеров увозят просто так, объявление о смерти иногда выглядит самым безопасным выходом.
@CPBView
(Начало текста выше)
Пока в Европе шёл активный пересмотр колониального наследия ХVII-XIX века и его последствий, Россия не рассматривала свои военные кампании в тоже время в Украине, Сибири, Центральной Азии и на Южном Кавказе как колонизацию (достаточно вспомнить недавнее интервью президента Алиева, где он прямо называет это «колонизацией» как реакция из мест). Эти территории, согласно российскому нарративу, просто «вошли в состав» или были «включены» в состав Российской империи. А Советский Союз установился по приглашению Бакинских коммунистов.
В результате в российском дискурсе европейские империи XVIII–XIX веков якобы жестоко завоёвывали неевропейские народы, тогда как подданные Российской империи «добровольно присоединялись». В 1990-е и 2000-е годы (вплоть до президентства Трампа и подъёма крайне правых в Европе) на Западе было модно переосмыслять собственные исторические ошибки, но это уже отдельная тема.
Этот разрыв в интерпретациях породил более глубокое структурное непонимание. Европейские акторы рассматривали взаимодействие с Россией и другими постсоветскими государствами как постепенную институциональную интеграцию — через экономические связи, политический диалог и общие нормы. В Москве же тот же процесс всё чаще воспринимался как стратегическое давление, особенно на фоне расширения НАТО. То, что в Брюсселе понимали как интеграция, Кремль воспринимал как угрозу.
Главная ирония этой ситуации (шокирующая для многих европейских политиков и исследователей) заключается в том, что Россия в конце 2000-х и на протяжении 2010-х годов называла европейские страны «импотентными» (кстати, намного раньше Президента Трампа) и высмеивала их военные возможности, одновременно жалуясь на «натовское наступление». Война в Украине в российском объяснении в значительной степени подаётся как ответ на «ужасное приближение НАТО к российским границам» и ощущение угрозы.
Можно представить шок европейских лидеров, которые в постхолодновоенную эпоху сознательно демонтировали свои военные возможности, будучи убеждёнными, что война на европейском континенте осталась в прошлом навсегда. Ведь коммунизм был ликвидирован бескровно, и, как казалось, больше не будет новых войн! С 1991 года европейские правительства методично сокращали армии, отменяли призыв и хронически недофинансировали оборону. И теперь — удивление и недоумение каждый раз, когда звучат российские обвинения в том, что Европа якобы готовилась напасть на Россию, а потому Москве пришлось начать войну в Украине «для самообороны». Как говорит Президент Путин «не мы начали эту войну». Единственная армия НАТО в Европе которая было обороспособным до 2022 года это было Турция- надеюсь не надо объяснять тонкости Турецко-Российских отношений этого периода.
В 2000–2010-е годы, многие в Европе и США полагали, что Россия со временем придёт к пониманию, схожему с послевоенным немецким: что системный крах можно трактовать как освобождение от разрушительной идеологии. Показательный пример — слова канцлера Германии Фридриха Мерца, который, отвечая президенту Трампу на вопрос о высадке союзников в 1944 году, отметил, что день «Д» был также днём освобождения Германии. В этих сравнениях скрывалось ожидание, что и Россия когда-нибудь увидит в 1991 году не унижение, а эмансипацию.
Этого не произошло. Россия выбрала иную историческую аналогию — ту, в которой распад означает поражение, а не освобождение. К середине 2010-х годов нарратив благодарности исчез не только из российского дискурса, но начал угасать и в европейском, и в американском. То, что прежде служило психологическим буфером, утратило значение по мере ужесточения восприятия и углубления стратегического недоверия.
В ретроспективе этот период выглядит не как неизбежное движение к конфронтации, а как упущенный дипломатический момент. Благодарность существовала, но асимметрично. Интеграция предлагалась, но воспринималась как окружение. Исторические смыслы расходились, даже когда сотрудничество внешне продолжалось. В конечном счёте рухнул не просто набор политик, а общее понимание прошлого.
@CPBView
Конец благодарности: Европа, Америка и Россия после холодной войны
Эпоха европейской и американской благодарности России за бескровное завершение холодной войны подошла к концу.
Два недавних события символизируют этот сдвиг. Во-первых, ключевые европейские акторы — Германия, Франция и Великобритания — достигли договорённости о размещении своих вооружённых сил на территории Украины как для защиты самой Украины, так и в интересах общеевропейской безопасности. Во-вторых, Береговая охрана США перехватила и задержала российский нефтяной танкер, шедший под российским флагом, несмотря на присутствие поблизости российских подводных лодок — элементов российской ядерной триады. Оба этих шага были бы практически немыслимы ещё несколько десятилетий назад.
В конце 1980-х — начале 1990-х годов европейцы и американцы испытывали глубокую благодарность к российскому руководству за то, что холодная война не переросла в Третью мировую и завершилась относительно бескровно. Особенно выиграла от этого Германия — ведущая экономика ЕС, — поскольку Россия не препятствовала мирному объединению страны. Эти события имели историческое значение и заложили основы послевоенных отношений после холодной войны.
В рамках этого урегулирования Россия автоматически унаследовала место СССР в СовБезе ООН. Когда республики СССР начали провозглашать независимость, западное признание в значительной степени следовало за позицией Москвы: США и Европа оперативно признавали прежде всего те государства, чью независимость признала Россия. Сформировалась идея мирной Европы «от Лиссабона до Владивостока». Европейские акторы с осторожностью относились к поддержке стратегических проектов, обходящих Россию. Показателен пример газопровода NABUCCO, который так и не был реализован в изначальном виде: Азербайджану в итоге пришлось раздробить эту концепцию и реализовать её самостоятельно через Южный газовый коридор, TANAP и TAP. Российское мнение продолжало играть важную роль в региональных делах, особенно в вопросах урегулирования конфликтов; это отражалось и в статусе России как «первой среди равных» в Минской группе ОБСЕ.
Когда Россия впервые нарушила европейскую архитектуру безопасности в 2008 году в ходе войны против Грузии, фактор благодарности всё ещё оказывал влияние. Европейские лидеры, прежде всего президент Николя Саркози, стремились вернуть ситуацию в русло нормальности. Аналогичный подход проявился и в 2014 году после аннексии Крыма, когда Ангела Меркель оказался в авангарде усилий по стабилизации отношений. В обоих случаях логика была схожей: какими бы ни были действия России, она всё ещё воспринималась как держава, завершившая холодную войну без глобальной катастрофы. На фоне этого достижения события 2008 и 2014 годов в западном восприятии выглядели серьёзными, но ещё не экзистенциальными.
Даже первоначальная реакция на полномасштабное вторжение России в Украину в 2022 году отражала остатки этого мышления. Однако четыре года войны и усиливающееся в Европе убеждение, что следующей целью может стать другая европейская страна, радикально изменили восприятие. Происходящее всё чаще рассматривается не как региональный конфликт, а как возможная прелюдия к Третьей мировой войне — той самой войне, которую, как считалось, Россия сознательно не допустила в конце 1980-х годов.
Образ американских моряков, поднимающихся на борт российского нефтяного танкера при фактическом игнорировании присутствия поблизости российских ядерных подводных лодок, носит глубоко символический характер. Он свидетельствует о том, что сдерживающая роль ядерного оружия — некогда абсолютного фактора ограничения эскалации — больше не воспринимается как безусловная. Страх, который ранее обеспечивал сдержанность, размывается, а вместе с ним исчезают и последние остатки благодарности времён холодной войны.
В итоге формируется принципиально иная стратегическая реальность — реальность, в которой история больше не предоставляет России дипломатического кредита, а сдержанность уже не гарантируется одной лишь памятью о прошлом.
@CPBView
Мы, возможно, становимся свидетелями формирования новой стратегии, направленной против вызовов существующему миропорядку, возглавляемому Соединёнными Штатами.
Не является секретом, что риторика и политические решения президента США Дональда Трампа зачастую отсылают к стратегическому мышлению американских лидеров конца 1970-х — 1980-х годов. Известный лозунг «Make America Great Again» является прямым производным от рейгановского «Let’s Make America Great Again», тогда как возрождённый акцент на «войне с наркотиками» — первоначально начатой при президенте Ричарде Никсоне — служит ещё одним очевидным отголоском той эпохи.
В период президентства Рейгана Центральная Америка стала регионом, где политика США носила наступательный характер. В Никарагуа Рейган рассматривал сандинистское правительство как марксистский прокси-режим и поддерживал «контрас». В Сальвадоре и Гватемале Вашингтон поддерживал антикоммунистические структуры, руководствуясь убеждением, что утрата Центральной Америки приведёт к региональному «эффекту домино».
В примечательной исторической параллели, после венесуэльского кейса президент Трамп теперь имеет собственную военную операцию, что напоминает интервенцию президента Джорджа Буша-старшего против Мануэля Норьеги — фактического правителя Панамы. Хотя контексты различаются, символическая преемственность бросается в глаза.
Это закономерно поднимает вопрос о том, какие ещё стратегические шаблоны 1980-х годов могут быть реанимированы. Одним из вариантов может стать модернизированная версия рейгановской программы «Звёздные войны», которая вынудила Советский Союз резко нарастить военные расходы в условиях, когда его экономическая база уже не могла выдерживать подобного давления. В сочетании с устойчиво низкими ценами на нефть это стало смертельно опасной комбинацией для советской системы. Примечательно, что президент Трамп уже подаёт сигналы о намерении воздействовать на мировые нефтяные рынки через давление на Саудовскую Аравию, возрождая ещё один инструмент.
На этом фоне закономерно возникает вопрос, не стимулирует ли современная стратегия США милитаризацию Китая с предсказуемыми экономическими издержками. Президент Трамп прямо обозначил в Стратегии национальной безопасности курс на вытеснение Китая из Западного полушария. Тот факт, что венесуэльский лидер был задержан всего через несколько часов после встречи с китайской делегацией, можно считать брошенной перчаткой на лицо.
С точки зрения реалистской и неореалистской школ международных отношений стратегическая логика достаточно проста. Соединённые Штаты выигрывают от помещения своих конкурентов в состояние затяжных дилемм безопасности. Когда соперники вынуждены отдавать приоритет оборонным расходам, стратегическому сдерживанию и проецированию силы, они неизбежно перенаправляют ресурсы от гражданских инноваций, социального развития и долгосрочной экономической конкурентоспособности. Это не случайный побочный эффект соперничества великих держав, а хорошо известный механизм навязывания издержек — и механизм, доказавший свою эффективность в случае Советского Союза. Исторически военная сверхнагрузка Советского Союза в значительной степени способствовала экономической стагнации и последующему системному коллапсу.
Такая динамика чревата тем, что ведущие державы окажутся втянутыми в новую гонку вооружений — уже не ограниченную ядерным паритетом, а основанную на устойчивой милитаризации экономических и технологических сфер. Современная Россия при президенте Путине уже глубоко вовлечена в масштабные военные расходы, сопряжённые с серьёзными долгосрочными экономическими издержками. В Иране КСИР (SEPAH) и другие силовые структуры последовательно ставят соображения безопасности выше экономического благополучия, что приводит страну к тяжёлому структурному напряжению. Китай же теперь сталкивается с необходимостью отвечать стратегический вызов в Венесуэле — и, возможно, в других странах региона — с далеко идущими последствиями для собственных экономических и оборонных приоритетов.
@CPBView
Американское вмешательство в Венесуэле и серые зоны международного права
Любая попытка комментировать американское вмешательство в Венесуэле неизбежно попадает в глубоко противоречивую плоскость. Даже внутри самих Соединённых Штатов по этому вопросу нет консенсуса. Демократы в Конгрессе открыто критикуют то, как была проведена операция, в то время как ряд известных американских учёных и комментаторов в сфере международных отношений выражают шок как по поводу её исполнения, так и по поводу правовой аргументации. Среди союзников США реакция оказалась осторожной — вплоть до уклончивости. Так, премьер-министр Великобритании отказался давать содержательные комментарии, отметив, что ему необходимо сначала обсудить этот вопрос с президентом Трампом, и подчеркнув, что Соединённое Королевство не участвовало в военной операции. Заявления внешнеполитических ведомств ЕС и Турции выглядели заметно размытыми. Преобладающее настроение — ожидание: ожидание фактов, ожидание деталей, ожидание более чёткой правовой картины. И эти детали — медленно и выборочно — продолжают появляться.
Можно предположить, что с точки зрения администрации Трампа наиболее сильный аргумент против обвинений в нарушении международного права заключается в отсутствии классического военного вторжения. Не было продолжительных операций с «сапогами на земле» (boots on the ground) со стороны американских войск на территории Венесуэлы, не было длительной оккупации и не было объявленной войны. В такой интерпретации отсутствие традиционного вторжения означает отсутствие военного вмешательства в классическом понимании, а следовательно — и нарушения международного права. То, что произошло, согласно этой логике, представляло собой краткосрочную, высокоточно спланированную специальную операцию, которая, по имеющимся данным, длилась около тридцати минут (а не четыре года, как в некоторых других случаях).
Ключевой вопрос заключается в том, кто именно задержал президента Николаса Мадуро. Было ли это внешнее применение силы или внутренний сдвиг власти? Одна из версий событий предполагает дворцовый переворот: члены ближайшего окружения Мадуро задержали его и передали американским силам специального назначения. В таком сценарии вертолёты и логистические средства могут интерпретироваться не как инструменты вторжения, а как помощь, оказанная новой власти: американские военные находились там потому, что их пригласили легитимные власти Венесуэлы. Важно также напомнить, что Соединённые Штаты и Европейский союз на протяжении длительного времени не признавали Мадуро легитимным президентом Венесуэлы. В сугубо юридической трактовке Вашингтон рассматривал его как нелегитимного правителя — а в некоторых нарративах даже как главу наркокартеля, узурпировавшего власть. В рамках этой логики, когда США публично пригрозили вторжением, часть венесуэльской элиты предпочла договориться, самостоятельно устранить Мадуро и передать его американской стороне. Формула стара как мир. С этой точки зрения Соединённые Штаты лишь приняли под свою юрисдикцию свергнутого лидера (или криминала), а не свергали суверенное правительство.
Однако именно здесь дискуссия становится одновременно куда более тревожной — и куда более интересной. Если принять такую логику, почему Россия или Китай не могли бы применить аналогичное обоснование в других случаях? Почему любая крупная держава не может объявить того или иного лидера нелегитимным, договориться с внутренними элитами и устранить его под прикрытием правовой неопределённости? Возникает стандартная логика «почему им можно, а нам нет?». В этот момент мы оказываемся на ещё более опасно размытом поле, где центральным критерием становится не формальный суверенитет (арена юриспруденции), а политическая легитимность (арена политической науки).
(Продолжение следует ниже)
@CPBView