1027
Взгляд из Центрального Парка Баку (Азербайджан) на события в США и странах расширенной Европы. Новости с краткими аналитическими комментариями от автора канала - Ахмед Алили
Украинская кампания по нанесению ударов по российской логистической инфраструктуры сформировала принципиально новую политическую среду для российской правящей элиты. Нынешний этап войны требует совершенно иного набора политических навыков, чем тот, на который российская система опиралась на протяжении последних двух десятилетий.
Концепция «специальной военной операции» изначально была задумана таким образом, чтобы избежать политической и психологической мобилизации общества, характерной для официально объявленной общенациональной войны. Информационная политика делала акцент на контрактниках, добровольцах и удалённых театрах боевых действий, создавая впечатление, что повседневная жизнь граждан России может продолжаться практически без изменений. Такой подход соответствовал высокоцентрализованной российской политической системе, которая на протяжении многих лет опиралась на административное управление при крайне ограниченном пространстве для открытой публичной политики.
Именно поэтому Кремль столь долго сопротивлялся проведению общенациональной мобилизации. Такой шаг означал бы фундаментальное переосмысление самого характера конфликта - переход от ограниченной «СВО» к настоящей общенациональной войне, требующей коллективных жертв и участия всего общества. Существующая российская система политического управления не подготовлена к тому, чтобы психологически и политически перестроить общество для ведения затяжной общенациональной войны.
Мятеж ЧВК «Вагнер» наглядно продемонстрировал это институциональное ограничение. Когда вооружённая группа открыто бросила вызов политической системе, Кремль обнаружил, что располагает крайне небольшим числом политических фигур, способных самостоятельно мобилизовать общественную поддержку вне рамок государственного аппарата. Личный авторитет Путина не смог трансформироваться в масштабную общественную мобилизацию в защиту действующей власти. Для сравнения, во время попытки государственного переворота в Турции в 2016 году президент Эрдоган сумел вывести своих сторонников на улицы для противостояния военным. Азербайджан также переживал схожие эпизоды в бурные 1990-е годы, когда государству периодически приходилось мобилизовывать своих сторонников в ответ на вооружённые вызовы власти. Накануне Карабахской войны в 2020 году азербайджанское общество также продемонстрировало высокую способность к массовой политической мобилизации вокруг национальных целей. Во время мятежа «Вагнера» Российская политическая элита столкнулась с сопоставимым испытанием, однако оказалась неспособна сформировать аналогичную общественную реакцию.
Новая политическая реальность требует наличия политических лидеров, способных объяснять решения власти, поддерживать доверие общества и убеждать граждан в необходимости дальнейших жертв и лишений.
Именно здесь проявляется одна из структурных слабостей современной российской политической системы. За последние два десятилетия политика превратилась в административное управление. В результате в России сформировалось сравнительно небольшое число политиков, чьей главной сильной стороной являются непосредственное общение с обществом и способность убеждать скептически настроенных граждан посредством политической аргументации, а не административного ресурса.
Управление информационным пространством, в котором нынешняя российская элита действительно достигла высокой эффективности, и политическое убеждение общества - это две принципиально разные способности. Первое основано на централизованном контроле над информационными нарративами, тогда как второе требует наличия пользующихся доверием политиков, способных переводить общегосударственные цели на язык убедительных аргументов для местных сообществ.
Таким образом, с одной стороны, необходимо сформировать новые политические нарративы, способные объяснить обществу изменившийся характер войны. С другой - ей предстоит найти политиков, которые могут «играть» на публичную политику. Это может стать одним из самых серьёзных политических вызовов для российской системы в ближайшие месяцы.
@CPBView
Интересная дискуссия получилась с Сананом Рзаевым на телеканале CBC о российско-азербайджанских отношениях, особенно в тот момент, когда министр иностранных дел Азербайджана находится с визитом в Москве и проводит переговоры со своим российским коллегой.
https://youtu.be/q4XMnKvYhzI
@CPBView
Большое спасибо AnsPressCom за перевод и публикацию материалов Telegram-канала «Взгляд из Центрального парка Баку» на азербайджанском языке и за то, что помогаете сделать его контент доступным для более широкой аудитории.
https://anspress.com/rusiya-cenubi-qafqazda-yeni-shertlere-uygunlashmalidir
@CPBview
Недавнее ухудшение американо-иранских отношений, публичные заявления президента Трампа о том, что он сыт по горло иранцами и что их публичная риторика расходится с тем, что они говорят за закрытыми дверями, свидетельствует о более глубокой структурной проблеме, чем просто провал дипломатии.
Парадоксально, но Соединённые Штаты в определённой степени стали жертвой собственного успеха. Военные кампании июня 2025 года и марта–апреля 2026 года серьёзно подорвали способность иранского государства функционировать как единая централизованная система. Высокоточные удары ликвидировали значительную часть высшего военного руководства страны принимавших стратегические решения.
По сути, в Иране произошёл переход от классической государственной армии к сети полуавтономных вооружённых структур. Такие организации, как ХАМАС, «Хезболла», движение «Талибан» в период повстанческой войны или другие децентрализованные вооружённые формирования, способны продолжать боевые действия даже после тяжёлых потерь именно потому, что функционируют на основе локальных центров управления, а не жёсткой национальной вертикали. Иранское государство фактически переняло модель функционирования негосударственных вооружённых группировок и теперь уже не может легко вернуться к прежнему формату централизованной политической и военной системы.
Армии, обладающие технологическим превосходством, нередко сталкиваются с серьёзными трудностями после разрушения централизованной власти своего противника. США пережили аналогичный опыт в Ираке и Афганистане, где разгром организованных вооружённых сил оказался значительно проще, чем последующая стабилизация раздробленной системы безопасности.
Ликвидация значительной части высшего руководства ускорила своеобразную техническую трансформацию правящей элиты. Опытных руководителей, способных одновременно обладать военным авторитетом, политической легитимностью и дипломатическими навыками, становится всё меньше.
Успешная дипломатия требует партнёра, который способен не только подписать соглашение, но и обеспечить его реализацию. Любая будущая договорённость — будь то по ядерной программе, санкциям, региональной безопасности или свободе судоходства через Ормузский пролив — предполагает наличие иранского руководства, обладающего реальной властью над всеми политическими, военными и силовыми институтами страны. А его нет!
Даже если в переговорах будут участвовать представители регулярной армии или Корпуса стражей исламской революции, они могут не обладать достаточным политическим авторитетом для обеспечения выполнения достигнутых договорённостей в условиях столь фрагментированной государственной системы. Вести переговоры с иностранными государствами и обеспечивать исполнение принятых решений внутри собственной страны — это принципиально разные компетенции.
В этом смысле Соединённые Штаты сталкиваются с классическим постконфликтным парадоксом. Военные операции существенно ослабили способность Ирана противостоять американской мощи как централизованного государства, однако одновременно снизили вероятность достижения устойчивого политического урегулирования. Чем успешнее оказываются военные действия против централизованного государственного аппарата, тем сложнее становится найти собеседника, который был бы способен не только заключить всеобъемлющее соглашение, но и гарантировать его выполнение.
Появление нового иранского руководства, способного восстановить централизованную систему управления, заново выстроить государственные институты и вести переговоры от имени всего государства, вероятнее всего, займёт годы, а не месяцы.
И нам, в Азербайджане, придётся жить в этой новой реальности. В нашем непосредственном окружении будут находиться государства, проходящие сложный постконфликтный переходный период. В течение следующего десятилетия три из четырёх крупнейших соседей Азербайджана будут переживать глубокую социальную и политическую трансформацию обществ, потерпевших поражение в войне.
@CPBView
Вышла моя новая статья — «Эффект Трампа на Южном Кавказе: сможет ли мирный процесс пережить меняющуюся геополитическую среду?»
В ней я анализирую последние изменения в международной обстановке, прежде всего концепцию «окна Трампа», и то, как трансформация глобальной геополитики может существенно повлиять на дальнейшее развитие событий на Южном Кавказе.
Ниже — краткое содержание статьи на русском языке:
На протяжении большей части 2025 года внимание аналитиков было сосредоточено главным образом на содержательной стороне армяно-азербайджанских переговоров: конституционной реформе в Армении, делимитации границы, транспортной взаимосвязанности и подготовке будущего мирного соглашения. Однако значительно меньше внимания уделялось международной среде, которая сделала эти переговоры политически возможными — тому, что некоторые исследователи называют «разрешающей геополитикой» (permissive geopolitics).
«Окно Трампа»
Возвращение президента Трампа к власти парадоксальным образом создало благоприятные условия для мирной дипломатии на Южном Кавказе. Первоначальные усилия его администрации по снижению конфронтации с Москвой и поиску более широкого стратегического взаимопонимания с Россией временно уменьшили заинтересованность Москвы в блокировании американских инициатив на постсоветском пространстве.
Именно это «окно Трампа» позволило реализовать рамочное соглашение, инициированное в Вашингтоне, а также продвинуть амбициозный транспортный проект TRIPP (Trump Route for International Peace and Prosperity — «Маршрут Трампа во имя международного мира и процветания»), который в тот момент столкнулся с неожиданно ограниченным сопротивлением со стороны России.
Окно возможностей закрывается
Сегодня эта благоприятная геополитическая среда постепенно исчезает.
США вновь усилили военную и политическую поддержку Украины, что разрушает прежнее взаимопонимание между Вашингтоном и Москвой.
Российская риторика в отношении Соединённых Штатов стала значительно более конфронтационной.
Российские официальные лица, включая заместителя министра иностранных дел Михаила Галузина и вице-премьера Алексея Оверчука, начали публично критиковать проект TRIPP.
В результате армяно-азербайджанский мирный процесс вступает в гораздо более сложную фазу.
Позитивная двусторонняя динамика при растущих внешних рисках
Парадоксально, но ухудшение международной обстановки происходит именно в тот момент, когда двусторонние отношения между Арменией и Азербайджаном, вероятно, находятся в наиболее стабильном состоянии за последние десятилетия. Обе стороны вложили значительный политический капитал в прямые переговоры и понимают, что возврат к конфронтации будет чрезвычайно дорогостоящим.
Однако устойчивость любого мирного соглашения зависит не только от политической воли сторон, но и от того, будут ли ведущие внешние игроки считать формирующийся региональный порядок совместимым со своими стратегическими интересами.
К дополнительным вызовам относятся:
-недавние парламентские выборы в Армении, где результат правящей партии (чуть менее 50%) может осложнить формирование внутреннего консенсуса, необходимого для долгосрочных соглашений;
- усиливающаяся институциональная фрагментация в Иране, где отдельные элементы в составе Корпуса стражей исламской революции (КСИР) могут действовать всё более самостоятельно и рассматривать поддерживаемые США проекты на Южном Кавказе как объекты для косвенного давления.
Заключение
Мирный процесс постепенно переходит от задачи достижения соглашения к задаче обеспечения его долгосрочной устойчивости, поскольку первоначальные благоприятные геополитические условия исчезают. Впоследствии период с конца 2024 по 2025 год может быть охарактеризован как редкое «окно Трампа», когда интересы региональных и мировых держав временно совпали.
@CPBView
Футбол всё больше отражает глубинную логику глобализации. Неожиданные результаты, которые мы наблюдаем на чемпионате мира, — победа Парагвая над Германией, ничья Кабо-Верде с Испанией, ничейный результат Египта с Бельгией и ряд других сенсаций - возможно, это не просто спортивные случайности. Возможно, это признаки более широких изменений в том, как талант, знания и идентичность сегодня перемещаются через государственные границы.
На протяжении десятилетий европейские страны доминировали в мировом футболе не только благодаря своим традициям, но и потому, что контролировали ключевую инфраструктуру игры: академии, тренерские школы, тактические инновации, спортивную науку и элитные клубные соревнования. Богатые европейские футбольные клубы искали талантливых игроков по всему миру. Сегодня игроки из Африки, Азии, Латинской Америки и Ближнего Востока нередко проходят подготовку в европейских системах, играют в европейских лигах и перенимают те же профессиональные стандарты, что и их европейские коллеги. Возвращаясь в национальные сборные (фактор диаспоры и идентичности), они делают прежнюю иерархию между «центрами мирового футбола» и его «периферией» значительно менее устойчивой.
Именно здесь футбол начинает напоминать саму глобализацию. Крупные клубы, подобно транснациональным корпорациям, ищут талант повсюду. Для них гораздо важнее не национальность, а результативность, мобильность и ценность игрока. Лучшие футболисты, как и лучшие инженеры, программисты или менеджеры, становятся частью глобальной конкурентной системы. Однако, выступая за свои национальные сборные, они фактически возвращают преимущества этой глобальной системы тем странам, которые ещё недавно считались футбольной периферией.
Возникает своеобразный парадокс. Глобализация размывает традиционные национальные границы в экономике, но одновременно способна усиливать национальную гордость на символическом уровне. Игрок может быть воспитан во Франции, Бельгии, Англии или Германии, однако его успех становится предметом национальной гордости для Марокко, Сенегала, Ганы или любой другой неевропейской страны. В этом смысле футбол показывает, что глобализация вовсе не стирает нации. Напротив, нередко она придаёт им новую эмоциональную и политическую энергию.
У этого процесса есть и очевидная политическая параллель. Глобальный бизнес заинтересован в мире без барьеров для талантов, труда и капитала. Однако общества воспринимают этот процесс не только как повышение экономической эффективности. Многие ощущают его как утрату национального контроля над собственным развитием. Когда люди начинают считать, что глобальные элиты игнорируют их национальную гордость и интересы, эти настроения неизбежно трансформируются в политические требования. Возникает запрос на суверенитет, культурное признание и более сильное национальное представительство. Именно на этой почве во многих странах набирают силу правые популистские и радикально-консервативные политические силы, а результаты выборов всё чаще становятся неожиданными.
На мой взгляд, чемпионат мира по футболу 2026 года демонстрирует то, что экономика зачастую оставляет за рамками анализа: люди могут принимать глобализацию в повседневной жизни, но по-прежнему хотят видеть победу и признание под собственным национальным флагом. Поэтому неожиданные успехи развивающихся стран в футболе - это не только спортивная история. Это символическое напоминание о том, что глобализация укрепляет не только традиционные центры силы. Иногда она наделяет периферию знаниями, опытом и инструментами, позволяющими бросить вызов прежним лидерам.
Особенно заметно это становится тогда, когда некоторые геополитические игроки перестают играть по общепринятым правилам и начинают навязывать собственные — используя военную силу для достижения политических целей или превращая контроль над редкоземельными металлами в инструмент политического давления. Это меняет очень многое и многое говорит о природе складывающегося мирового порядка.
@CPBView
Атаки беспилотников на Москву: ещё один психологический рубеж в российско-украинской войне
Атаки украинских беспилотников на Москву могут стать ещё одним важным психологическим и политическим рубежом в российско-украинской войне. За время конфликта произошло несколько событий, значение которых определялось не столько их непосредственным военным эффектом, сколько влиянием на общественные настроения, уверенность элит и общую политическую атмосферу внутри России.
Одним из наиболее значимых прецедентов стал мятеж июня 2023 года под руководством Евгения Пригожина. Тогда российское общество стало свидетелем беспрецедентной картины: вооружённая колонна двигалась на Москву, в то время как ключевые государственные институты выглядели неспособными оперативно и решительно реагировать на происходящее. Этот кризис выявил слабости государственного аппарата и поставил серьёзные вопросы о способности власти управлять кризисными ситуациями на самом высоком уровне.
Особенно показательно, что наиболее заметную роль в деэскалации кризиса в конечном итоге сыграл Александр Лукашенко, а не российское политическое руководство. Для многих наблюдателей этот эпизод поставил под сомнение сформировавшийся образ сильного и полностью контролирующего ситуацию лидерства. Позднее ряд Z-блогеров, включая Илью Ремесло, называли мятеж переломным моментом в понимании того, как в действительности функционирует власть в стране и кто способен принимать решения в критические моменты.
Нынешние атаки беспилотников на Москву создают схожий психологический эффект. Удары по российской столице непосредственно затрагивают символический центр политической власти и ставят под сомнение целый ряд представлений, которые долгое время доминировали в общественном пространстве- особенно представление о наличии сильного руководства и мощного государственного аппарата, способного гарантировать безопасность страны.
Москва и Крым занимают особое место в политическом нарративе современной России. Оба региона на протяжении многих лет представлялись как важнейшие достижения нынешней политической эпохи. Начиная со времён Второй мировой войны, когда под Москвой было остановлено немецкое наступление, столица воспринималась как своеобразный остров безопасности, защищённый практически при любых обстоятельствах. Увеличение частоты атак беспилотников разрушает это восприятие- демонстрирует недостатки в реакции государственных институтов и представителей элиты на самом высоком уровне.
Отдельного внимания заслуживает и другой просчёт, связанный с общественными ожиданиями относительно роли Дональда Трампа в урегулировании конфликта. Дискурс о том, что «Трамп — самый договороспособный президент США и он сможет быстро договориться с Путиным», получил достаточно широкое распространение. Однако эти ожидания в значительной степени не оправдались. Как это часто происходит в политике, завышенные ожидания, не подкреплённые конкретными результатами, со временем приводят к разочарованию и общественной фрустрации, что дополнительно осложняет политическую атмосферу.
В совокупности атаки беспилотников на Москву следует рассматривать не просто как отдельные военные эпизоды, а как часть более широкого политического и психологического процесса. Их значение заключается не столько в нанесённом материальном ущербе, сколько в способности ставить под сомнение представления о безопасности, эффективности государственных институтов и образе сильного лидера, который на протяжении многих лет являлся одним из ключевых элементов российской политической системы.
В результате события, разворачивающиеся сегодня вокруг Москвы, вполне могут войти в историю как одна из важнейших психологических глав этой войны — ещё один момент, когда восприятие силы, уязвимости и эффективности государства стало почти столь же значимым фактором, как и события непосредственно на поле боя.
@CPBView
Будем рады встрече вживую!
17июня в 19-00 директор Кавказского центра анализа политики и автор телеграмм канала "Взгляд из центрального парка" Ахмед Алили будет гостем нашего дискуссионного клуба.
Темы встречи -Подводные течения в политике-что остается за кадром современных событий в мире.
Как историческая наука влияет на политические процессы в пост- советском пространстве
Адрес-ул.Гюлле,15 (в крепости)
Участие бесплатное
Ключевым вызовом для правительства Никола Пашиняна в течение следующего политического цикла станет выстраивание отношений с Россией в условиях фундаментального пересмотра армянской внешнеполитической стратегии. Результаты последних выборов показали, что пророссийские силы способны мобилизовать поддержку более чем 40 процентов армянского электората. Это свидетельствует о том, что российский фактор сохраняет существенное значение не только во внешней политике Армении, но и во внутриполитической динамике страны. И с эти придется считаться.
Суть проблемы заключается не столько в объективной асимметрии между двумя государствами, сколько в изменении самой логики армяно-российских отношений. Россия остается крупнейшим экономическим партнером Армении, сохраняет влияние в ряде стратегических отраслей и играет важную роль в обеспечении экономической устойчивости страны. Однако после событий последних лет Ереван все более открыто стремится диверсифицировать систему внешних гарантий безопасности и снизить зависимость от России в военно-политической сфере.
При этом армянское руководство не ставит перед собой задачу разрыва отношений с Москвой. Напротив, Пашинян неоднократно подчеркивал заинтересованность в сохранении партнерства с Россией. На практике это проявляется в сохранении интенсивных экономических связей даже на фоне фактической заморозки сотрудничества по линии безопасности. Несмотря на приостановку участия Армении в ОДКБ, экономические отношения между двумя странами продолжают развиваться, а армянская экономика получила значительные выгоды от расширения торговых и финансовых потоков, связанных с санкционным давлением на Россию.
Таким образом, можно говорить о формировании новой внешнеполитической формулы, в рамках которой Армения стремится получать экономические преимущества от сотрудничества с Россией, одновременно перенося центр тяжести в сфере безопасности на взаимодействие с Европейским союзом и Соединенными Штатами. Данная модель существенно отличается от той, которая существовала при Роберте Кочаряне и особенно при Серже Саргсяне.
В период президентства Саргсяна армянская внешняя политика строилась на принципе баланса между Россией и Европейским союзом. При этом функциональное распределение ролей было достаточно четким: Россия рассматривалась как основной гарант безопасности Армении, тогда как сотрудничество с Европой воспринималось как источник модернизации, инвестиций и экономического развития. Несмотря на отдельные разногласия, такая конструкция в целом устраивала Москву, поскольку не затрагивала ее ключевой интерес - сохранение доминирующего положения в сфере безопасности.
Стратегия Пашиняна предполагает иную конфигурацию. Ереван не отказывается от экономического сотрудничества с Россией, но стремится минимизировать ее роль в вопросах безопасности. Именно этот аспект представляет наибольшую проблему для Москвы. Российская внешнеполитическая традиция допускает определенную гибкость в экономических отношениях, однако значительно менее терпима к сокращению военно-политического присутствия и утрате рычагов влияния в государствах, которые рассматриваются как часть зоны привилегированных интересов России.
Поэтому главный вопрос следующего срока Пашиняна заключается не в том, сможет ли Армения поддерживать экономические отношения с Россией, а в том, сможет ли она институционализировать новую модель разделения функций между Западом и Россией. Для Еревана идеальная конструкция выглядит следующим образом: безопасность обеспечивается через сотрудничество с США и Европейским союзом, тогда как экономические преимущества сохраняются благодаря тесным связям с Россией. Однако остается неясным, готова ли Москва принять такую модель как новую норму двусторонних отношений.
(Продолжение следует ниже)
(Начало текста выше)
Тем не менее впереди остаются серьёзные риски, а Москва всё ещё может попытаться вернуть Армению под свой контроль. Партия Пашиняна не располагает достаточным парламентским большинством для инициирования конституционных изменений через референдум. Азербайджан настаивает на исключении из Конституции Армении упоминаний Нагорного Карабаха как предварительном условии нормализации отношений. США и Европейский союз должны попытаться убедить Баку отказаться от этого требования либо как минимум отложить его реализацию. Они также должны побуждать Азербайджан и Турцию к открытию границ и расширению торговли, чтобы армяне смогли почувствовать конкретные преимущества мира.
Москва всё ещё способна создавать проблемы. Её попытка вмешательства в армянские выборы началась слишком поздно и могла быть значительно более жёсткой. Возможно, Россия слишком поглощена войной в Украине либо предпочитает сохранять часть своих возможностей на будущее. Она может ввести полный торговый эмбарго или повысить цены на поставки газа. Россия по-прежнему располагает военной базой в Армении и контролирует железные дороги страны. Предупреждением для Еревана должна служить соседняя Грузия, которая с 2024 года постепенно возвращается к модели жёсткого доминирования одной политической силы.
Именно поэтому крайне важно, чтобы США и Европейский союз сохраняли активное участие в регионе. Администрация Трампа помогла заключить мирное соглашение между Арменией и Азербайджаном в прошлом году и выступает гарантом нового транспортного коридора, который способен усилить экономическую взаимозависимость и способствовать росту благосостояния в регионе. Европейскому союзу, в свою очередь, следует продолжить процесс либерализации визового режима для граждан Армении, а также расширять торговые и инвестиционные связи. Армения остаётся одной из тех стран, где Европа и Америка действуют в одном направлении и во благо.
@CPBView
От побеждённых держав к защитникам международного порядка: что показывают тенденции военных расходов стран G20
Согласно данным Stockholm International Peace Research Institute (SIPRI), за последнее десятилетие военные расходы выросли практически во всех странах - членах G20. Интересным исключением стали Соединённые Штаты, где военные расходы в последний год сократились, в том числе из-за отсутствия новых масштабных расходов на поддержку Украины. Крупнейшие экономики мира направляют всё большую часть своих ресурсов на обеспечение безопасности.
Наиболее заметный рост военных расходов среди стран G20:
1. России
2. Германии
3. Японии
4. Саудовской Аравии
5. Польши (не входит в G20, но заслуживает отдельного внимания)
На первый взгляд, рост военных расходов России объяснить проще всего. Страна участвует в масштабной войне.
Гораздо более интересными представляются случаи Германии и Японии.
На протяжении десятилетий после Второй мировой войны обе страны занимали уникальное положение в международной системе: их безопасность в значительной степени гарантировалась Соединёнными Штатами, что позволяло сосредотачиваться на промышленном развитии, технологических инновациях и социальном благосостоянии, а не на военном наращивании.
Сегодня же Германия и Япония входят в число наиболее значимых участников глобального роста оборонных расходов.
Этот процесс имеет глубокое историческое значение. Две крупнейшие побеждённые державы Второй мировой войны постепенно превращаются в одних из наиболее активных защитников того самого международного порядка, который возник после их поражения.
Немецкая политика Zeitenwende и реформы оборонной политики Японии основаны на убеждении, что существующий международный порядок больше нельзя воспринимать как нечто само собой разумеющееся.
Во время первого и второго президентских сроков Доналд Трамп Вашингтон неоднократно призывал союзников брать на себя большую ответственность за собственную безопасность. Критика Трампом распределения оборонных расходов внутри NATO и его скептическое отношение к традиционным союзническим механизмам создали мощные стимулы для увеличения военных бюджетов союзников. Хотя главным фактором европейского перевооружения остаётся российское вторжение в Украину, подход Трампа заметно ускорил процесс.
Результатом стала по-настоящему масштабная трансформация- Европейские члены НАТО, Канада, Япония, Австралия и другие партнёры увеличивают оборонные бюджеты темпами, которых не наблюдалось десятилетиями.
Однако эта история касается не только танков, ракет и военных бюджетов.
Параллельно с ростом оборонных расходов, прежде всего в ЕС, усиливаются попытки снизить зависимость от внешних поставщиков в критически важных секторах — от энергетики и полупроводников до искусственного интеллекта, облачных технологий и цифровой инфраструктуры.
Особенно заметно это во Франции. Несмотря на значительное регуляторное влияние Европы, большая часть её цифровой инфраструктуры по-прежнему зависит от американских технологических гигантов. Поэтому всё больше европейских политиков выступают за создание собственных европейских альтернатив.
В этом смысле современная дискуссия о суверенитете всё чаще включает как военное, так и технологическое измерение. Оборонные бюджеты и цифровая инфраструктура становятся частью одного и того же стратегического разговора.
Рост оборонных обязательств Германии и Японии демонстрирует, как бывшие противники превратились в заинтересованных участников сохранения существующего международного порядка. Одновременно в XXI веке суверенитет измеряется уже не только военной мощью.
Было бы крайне наивно предполагать, что при столь значительном росте военных расходов геополитическое поведение государств останется неизменным. Формирующийся международный порядок - более тесное стратегическое взаимодействие СЩА, Германии, Японии и их союзников в противостоянии тем государствам, которые рассматриваются как основные вызовы существующему международному порядку - Китаю, России и Ирану.
@CPBView
Почему навешивание ярлыка «победителя» на государства может менять их внешнюю политику
Преждевременное или безответственное навешивание на Иран ярлыка «победителя» также может иметь региональные последствия.
Государства действуют не только исходя из объективных военных реалий. Они также руководствуются восприятиями, эмоциями, исторической памятью и собственными политическими представлениями о себе. Иногда страны, которые просто сумели пережить сложное противостояние, начинают воспринимать само выживание как историческую победу. Со временем это может перерасти в более широкую политическую психологию — убеждение в том, что они не просто выдержали давление, а успешно победили более сильных противников и изменили региональный баланс сил.
В случае Ирана это особенно важно, поскольку иранская политическая система исторически придаёт огромное значение символической стойкости, революционной выносливости и цивилизационным нарративам. В таких условиях даже ограниченная способность выдерживать внешнее давление может постепенно трансформироваться во внутренний идеологический нарратив о «стратегическом триумфе». И подобные нарративы редко остаются исключительно частью внутренней политики.
Как только государство начинает воспринимать себя победителем в противостоянии с более сильными мировыми державами, его региональное поведение также может начать меняться. Стратегическая осторожность постепенно уступает место стратегической напористости. Прагматизм может сменяться идеологической уверенностью. Политические элиты начинают всё больше убеждаться в том, что их методы работают, что их региональный подход оправдал себя и что соседние государства должны серьёзнее учитывать их амбиции и «красные линии».
Для небольших и средних государств региона это создаёт весьма деликатную ситуацию.
Более уверенный в себе Иран — это не обязательно более стабильный Иран. В некоторых случаях он может стать более склонным к проецированию влияния, проверке региональных границ, усилению идеологической активности или более жёсткому отношению к соседям. Даже без прямой конфронтации общая политическая атмосфера в регионе может стать более напряжённой, более иерархичной и менее предсказуемой.
Поэтому чрезмерная романтизация «победы» Ирана — особенно если она не вполне подтверждается эмпирической реальностью — в конечном итоге может оказаться контрпродуктивной даже для самой региональной стабильности.
Откровенно говоря, одним из наиболее здоровых исходов для региона было бы появление более осторожного, прагматичного и в определённой степени более скромного Ирана. Не разрушенного и не хаотичного Ирана — нестабильность там была бы катастрофой для всех окружающих стран, — а такого Ирана, который лучше осознаёт пределы жёсткой силы, понимает цену затяжной конфронтации и больше сосредоточен на внутренней стабилизации и экономическом восстановлении, чем на геополитическом величии.
Такой Иран, вероятно, был бы более предсказуемым для своих соседей, менее идеологически мобилизованным и более склонным к прагматичному сосуществованию, чем к символической конфронтации.
Именно поэтому политические ярлыки имеют значение. В нестабильных регионах слова — это не просто описания; они могут становиться стратегическими сигналами. Нарративы формируют ожидания, ожидания формируют поведение, а поведение в итоге формирует региональную реальность.
Именно поэтому к самому понятию «победы» следует относиться с большой осторожностью — особенно в нашей части мира.
@CPBView
(Начало текста выше)
Важно также отметить, что внешнее военное давление не обязательно автоматически приводит к политическому коллапсу. Противостояние могут временно усиливает идеологическую консолидацию, но продолжительное экономическое давление, внутренняя нестабильность, перестройка элит и информационная изоляция способны порождать глубокие внутренние противоречия.
В этом контексте усилия Тегерана по ограничению внешнего доступа к стране и жёсткому контролю внутреннего информационного пространства сами по себе могут свидетельствовать о том, насколько власти опасаются политических и социальных последствий нестабильности.
Если кратко, то в результате военных операций июня 2025 года и февраля–марта 2026 года Иран понёс серьёзный ущерб, трансформировавшись в децентрализованную военную и силовую систему (сам Иран описывает как «мозаичную оборону»). Существенная часть военного и политического руководства была фактически заменена, военно-морские, воздушные и сухопутные возможности страны значительно ослабли, а способность проецировать влияние через региональных прокси-акторов существенно сократилась.
При этом Иран сохранился и Тегеран по-прежнему обладает способностью навязывать асимметричные издержки через дестабилизирующие действия, включая угрозы международным морским торговым маршрутам, таким как Ормузский пролив, - форму давления, которой, что важно, могут обладать и значительно более слабые негосударственные или прокси-акторы, действующие в асимметричных условиях.
Таким образом, Иран выжил, но утратил значительную часть своей региональной гегемонии и инструментов её проецирования, во многом трансформировавшись в децентрализованную систему силовых и прокси-структур, способных действовать преимущественно в асимметричных условиях.
@CPBView
Впервые с момента обретения независимости Азербайджан оказывается в ситуации, когда три его ключевых соседа - Армения, Россия и Иран - одновременно проходят через глубокие стратегические, политические и психологические трансформации, прямо связанные с военными поражениями, стратегическими разочарованиями и разрушением прежних представлений о собственной силе.
Общества, пережившие поражение, часто вступают в долгий период внутреннего переосмысления. Особенно это касается государств, где национальная идентичность, историческая память и политическая легитимность тесно связаны с военными мифами и представлениями о силе. История Германии является здесь одним из наиболее показательных примеров. После поражения в Первой мировой войне Германия столкнулась с унижением, экономическим кризисом и политическим хаосом, что привело к глубокой радикализации общества и в конечном итоге — к приходу реваншистских и экстремистских сил. Однако после Второй мировой войны Германия прошла совершенно иной путь:, институциональная перестройка, интеграция в западные структуры и постепенная де-радикализация создали одну из наиболее устойчивых политических систем современной Европы.
Этот пример особенно важен потому, что показывает: общества после поражения не движутся автоматически в одном направлении. Они могут стать более агрессивными и реваншистскими, а могут — перейти к прагматичной трансформации и внутренней перестройке.
В этом контексте процессы в Армении, России и Иране приобретают для Азербайджана исключительное значение.
Армения является наиболее открытым и наблюдаемым случаем. Поражение в 44-дневной войне стало не только военным поражением, но и разрушением всей психологической и политической модели, сформированной после Карабахской войны 1990х годов. Сегодня в Армении идёт открытая дискуссия о будущем государства, отношениях с Россией и Западом, военной доктрине и национальной стратегии. Армянское общество остаётся сравнительно открытым, и за этой трансформацией можно наблюдать в реальном времени через медиа, общественные дебаты и политические процессы.
Ситуация в России и Иране существенно отличается.
Россия десятилетиями позиционировала себя как главный военный центр постсоветского пространства и одна из ведущих мировых держав. Однако война против Украины выявила серьёзные институциональные, технологические и организационные проблемы. Был подорван сам миф о непобедимости российской силы. Но при этом Россия входит в период трансформации не через открытость, а через всё большую закрытость: государство усиливает контроль над интернетом.
Иран также переживает критический момент. Долгие годы Тегеран формировал образ государства, способного проецировать влияние на весь Ближний Восток через сеть союзников и асимметричные инструменты. Однако последние конфликты продемонстрировали уязвимости иранской системы безопасности и ограниченность прежних представлений о её неуязвимости. При этом Иран, как и Россия, движется в сторону большей информационной закрытости.
Для Азербайджана это создаёт крайне сложную среду. Армения остаётся относительно прозрачной в своём внутреннем поиске новой модели. Россия и Иран, напротив, могут превратиться в закрытые общества, проходящие через глубокие внутренние трансформации вне полноценного внешнего наблюдения.
Именно это делает происходящее особенно важным. Азербайджан фактически оказывается окружён обществами, находящимися в состоянии стратегической перестройки.
Следующее десятилетие для Азербайджана станет не просто поствоенным периодом, а эпохой одновременной трансформации всего окружающего пространства. И то, насколько успешно Баку сможет адаптироваться к региону, где соседние общества одновременно переосмысляют себя после военных потрясений, может определить не только будущее самого Азербайджана, но и общий баланс сил на Южном Кавказе.
@CPBView
Время от времени YouTube-каналы с небольшой аудиторией могут приятно удивить качественным контентом. Вот один такой документальный фильм для просмотра на выходных, который прослеживает истоки современной культуры реверс-инжиниринга, уходящие в Советский Союз и хаотичный технологический ландшафт 1990-х годов на постсоветском пространстве. Он показывает, как ограниченный доступ к оригинальному оборудованию и программному обеспечению подталкивал инженеров, энтузиастов и неформальные сообщества копировать, адаптировать и разбирать западные технологии.
Особенно интересно рассказано про эпоху «пиратских CD» — оказывается, то, что тогда воспринималось как пиратство, стало экосистемой обучения: целое поколение программистов и инженеров развивало свои навыки, разбирая, модифицируя и заново собирая код.
Очень хороший документальный фильм для просмотра на выходных.
@CPBView
Публичная поддержка президентом Трампом санкций против России и демонстрация единой позиции с НАТО по украинскому вопросу позволяют с осторожностью сделать вывод, что «волюнтаристский» этап его подхода к российско-украинской войне подошёл к концу.
По мере того как завышенные ожидания, связанные с возвращением президента Трампа в Белый дом, — «нужно лишь немного подождать: как только мировые лидеры поговорят друг с другом, проблема будет решена», — начинают рассеиваться, этот сдвиг, вероятно, будет иметь важные политические последствия для российской правящей элиты.
Поэтому настало время проанализировать, какие политические мифы начинают разрушаться. Этот процесс происходит неравномерно. Одни мифы серьёзно подорваны на международной арене, но по-прежнему сохраняют влияние внутри России; другие утратили убедительность для части элиты, продолжая при этом функционировать в официальной пропаганде и общественном дискурсе. Ключевой аналитический вопрос заключается в том, способны ли политические нарративы, оправдывающие войну, по-прежнему объяснять её цену, продолжительность и всё более неопределённые перспективы.
1- На международной арене: в значительной степени
Представление о российской армии как о силе, способной в короткие сроки захватить Восточную Европу, существенно ослабло.
Вместе с тем европейские правительства не делают вывода, что Россия больше не представляет угрозы. Напротив, всё большее беспокойство вызывает Россия, ставшая более милитаризованной, накопившая опыт ведения затяжной войны и мобилизации, а также готовая нести чрезвычайно высокие издержки. Именно поэтому восточные государства — члены НАТО продолжают укреплять фортификационные сооружения, системы наблюдения и противовоздушной обороны.
2-Среди российской элиты: частично
На сегодняшний день мятеж Пригожина/ЧВК «Вагнер» в июне 2023 года остаётся единственным действительно серьёзным эпизодом, продемонстрировавшим наличие трещин внутри российской политической элиты. Его политическое значение заключалось не столько в способности «Вагнера» захватить государственную власть, сколько в том, с какой лёгкостью вооружённая структура смогла публично бросить вызов политическому руководству страны.
Тем не менее коллективного и публичного раскола элиты пока не произошло. Путин сохранил контроль над ситуацией, продемонстрировав, что наличие недовольства ещё не означает существования скоординированной оппозиции.
3- В российском обществе: неоднозначно
Часть граждан осознала, что довоенный образ лёгкой и быстрой победы оказался ложным. Другая часть приняла новую интерпретацию, согласно которой Россия ведёт историческую оборонительную войну против коллективного Запада.
К весне 2026 года некоторые исследования указывали на постепенное ухудшение общественных настроений, поскольку усиливающиеся репрессии и непосредственные последствия войны всё заметнее разрушали прежний негласный общественный договор, позволявший большинству сохранять привычный образ жизни.
Таким образом, эрозия действительно происходит, однако она ещё не превратилась в общенациональный момент политического прозрения.
В ответ на сложившийся кризис стратегия Кремля, по всей видимости, заключается в замещении одного мифа другим. Россия не отказалась от первоначальной мифологии великой державы — она её реконструировала.
Согласно старому мифу, «Россия создала современную высокотехнологичную армию (вторую армию мира), способную быстро одерживать победы и навязывать свою волю противникам».
Новый миф звучит иначе: «Россия - это осаждённая цивилизация, способная выдержать длительную войну против коллективного Запада».
С политической точки зрения такой нарратив значительно более устойчив, поскольку способность к длительному сопротивлению гораздо труднее опровергнуть, чем обещание быстрой победы. Каждый новый год войны можно представить не как свидетельство неудачи, а как доказательство готовности к самопожертвованию и исторической стойкости.
@CPBView
Изменение геополитической обстановки и завершение парламентских выборов в Армении открывают новый этап армяно-азербайджанского мирного процесса. По мере продвижения переговоров всё большее значение будет приобретать вопрос будущего армян, ранее проживавших в Азербайджане, и азербайджанцев, ранее проживавших в Армении. Несмотря на условность терминов «карабахские армяне» и «Община Западного Азербайджана», именно они стали основными политическими категориями, через которые обсуждаются эти вопросы.
Ключевой вопрос заключается уже не в том, будут ли эти сообщества влиять на мирный процесс, а в том, каким образом они будут это делать. Их связь с государственными институтами становится важным фактором взаимного восприятия. С азербайджанской точки зрения, поддержка армянских сообществ со стороны государства, диаспоры или иностранных партнёров зачастую воспринимается как единое явление, что вызывает симметричные шаги со стороны Азербайджана, усиливает недоверие и осложняет поиск компромиссов.
Одним из возможных решений могла бы стать постепенная дегосударствизация и дедиаспоризация обоих сообществ, позволяющая им действовать как более самостоятельным общественно-политическим субъектам. Такой подход потенциально снижает восприятие этих групп как инструментов межгосударственного соперничества и способствует примирению. Однако он создаёт новую стратегическую проблему: ослабление связи с государством может сделать подобные сообщества объектом внешнего политического влияния. В условиях растущей геополитической конкуренции диаспоры, объединения вынужденных переселенцев и движения, основанные на вопросах идентичности, способны использоваться внешними игроками для давления на правительства, влияния на общественное мнение или срыва политически чувствительных компромиссов.
Таким образом, возникает дилемма. Сохранение тесной интеграции этих сообществ с государством способствует дальнейшей секьюритизации гуманитарной повестки, тогда как их полное дистанцирование повышает риск внешних манипуляций.
Не менее важно, чтобы международная донорская поддержка оставалась сбалансированной. Даже гуманитарная помощь, если она воспринимается как оказываемая преимущественно одной стороне, способна подорвать доверие к международным посредникам и снизить их эффективность.
Особого внимания заслуживает опыт миротворчество до 2020 года, когда карабахские азербайджанцы были практически исключены из международных инициатив. Несмотря на отдельные проекты для внутренне перемещённых лиц, они не были представлены как самостоятельный участник процесса. Это подорвало инклюзивность переговоров, ослабило доверие к дипломатии и способствовало распространению убеждения, что мирный процесс игнорирует интересы одной из наиболее пострадавших сторон, тем самым повышая привлекательность силовых сценариев.
Именно поэтому, по мере того как мирный процесс вступает в новый этап, а сообщества, непосредственно заинтересованные в его результатах, - такие как азербайджанцы, вынужденно покинувшие Армению, - стремятся сделать свой голос услышанным, международное сообщество должно последовательно придерживаться принципа равного представительства. Все сообщества, затронутые конфликтом, заслуживают одинакового внимания и равноправного участия в мирном процессе. Это в равной степени относится как к армянам из Азербайджана, так и к азербайджанцам из Армении.
Следующий этап мирного процесса, таким образом, потребует более сложной институциональной модели. Вместо того чтобы рассматривать эти сообщества исключительно как инструменты государственной политики либо полностью выводить их за рамки государственных механизмов, Армении и Азербайджану, вероятно, потребуется создать такие институты, которые обеспечат этим сообществам полноценное политическое представительство, одновременно ограничивая как их использование в межгосударственном противостоянии, так и возможности для внешних геополитических манипуляций. Достижение такого баланса может стать одной из ключевых задач постконфликтного миростроительства на Южном Кавказе.
@CPBView
Выступление Президента Алиева на Шушинском медиафоруме стало продолжением более широкого стратегического послания, которое Азербайджан последовательно продвигает с момента окончания Карабахской войны 2020 года: на Южном Кавказе сформировалась новая геополитическая реальность, и всем внешним игрокам - прежде всего России - придётся адаптироваться к этим новым условиям.
Несмотря на сохраняющиеся разногласия по многим вопросам, практически все игроки — включая саму Армению — постепенно признали новую региональную реальность. Исключением, по сути, остаётся Россия. Именно поэтому главный посыл Президента Алиева заключается в том, что Москве необходимо выработать новую стратегию в отношении Южного Кавказа.
Вопреки распространённому мнению, постсоветская Россия никогда не была по своей природе антизападной или антиевропейской державой. На протяжении значительной части периода после окончания холодной войны Москва стремилась к интеграции с Европой в экономической, политической и общественной сферах. Российский экспорт энергоносителей был ориентирован прежде всего на европейский рынок, российские элиты активно инвестировали в Европу, а сама Россия последовательно добивалась признания в качестве одной из ведущих европейских держав.
Разногласия России с Западом касались не самой Европы, а границ сфер влияния. Москва исходила из того, что Европа и другие внешние игроки должны рассматривать Южный Кавказ и Центральную Азию как привилегированную сферу российских интересов. Любое сотрудничество с государствами региона, формально или неформально, должно было проходить через Москву. Кремль стремился восприниматься не как одно из государств региона, а как представитель целой группы стран. Соответственно, сами государства Южного Кавказа, развивая отношения с Европой, также должны были учитывать ограничения, определяемые Москвой. Когда эти неписаные правила нарушались — как это произошло с Грузией в 2008 году, а затем ещё более отчётливо с Украиной после 2014 года, — следовало применение военной силы.
Азербайджан начал оспаривать эту модель значительно раньше. За это страна фактически заплатила поражением в первой Карабахской войне 1990-х годов.
Именно Азербайджан стал первым государством постсоветского пространства, сумевшим привлечь масштабные западные инвестиции в энергетический сектор без согласования с Москвой. «Контракт века» принципиально изменил геополитическую траекторию развития региона. Это был не просто энергетический проект — он стал утверждением права Азербайджана на проведение самостоятельной и суверенной внешней политики.
В последующие десятилетия Азербайджан последовательно выстроил одну из наиболее диверсифицированных систем внешнеполитических связей на постсоветском пространстве. При этом Баку никогда не превращал этот курс в идеологическую кампанию. Азербайджан просто проводил прагматичную многовекторную внешнюю политику, основанную исключительно на собственных национальных интересах.
Таким образом, шушинское выступление Президента Алиева выходит далеко за рамки двусторонних азербайджано-российских отношений. Оно отражает более широкий вывод о том, что постсоветская иерархическая модель регионального устройства исчерпала себя.
С точки зрения Баку, именно государства региона должны самостоятельно определять свою внешнюю политику и выбирать стратегических партнёров. Эта логика распространяется далеко за пределы Южного Кавказа. Украина также обладает суверенным правом самостоятельно определять направления своей внешней политики.
Следовательно, если Россия действительно намерена выработать новую стратегию в отношении Южного Кавказа, ей необходимо отказаться от попыток сохранить исключительный геополитический контроль над соседними государствами, прекратить войну против Украины и адаптироваться к новой региональной системе. Региональная и глобальная стабильность больше не могут строиться на представлениях о международном порядке, унаследованных от 1990-х годов.
@CPBView
Очень приятно видеть флаги Азербайджана, Казахстана и Узбекистана среди стран, приглашённых (но не входящих в состав) Большой двадцатки на саммит G20, который этой осенью пройдёт в Майами по приглашению президента США.
Это ещё одно свидетельство того, что регион Большого Каспия уверенно укрепляет своё международное значение и всё чаще рассматривается как самостоятельный геополитический и экономический центр.
@CPBView
В дальнейшем перспективы мира на Южном Кавказе всё в большей степени будут зависеть от того, смогут ли Армения и Азербайджан выработать достаточное чувство политической ответственности и сопричастности к процессу, чтобы сохранить его жизнеспособность в условиях возобновляющейся внешней геополитической конкуренции.
Читать полностью…
Это был разговор, который невозможно было исчерпать в рамках одной передачи, и я очень надеюсь, что он будет продолжен. Регион Большого Каспия хочет двигаться в сторону устойчивой региональной интеграции, значит вопросы региональной идентичности должны обсуждаться гораздо серьёзнее и значительно глубже. Без более ясного и содержательного разговора о том, как народы региона понимают самих себя, своё место по отношению друг к другу, а также то более широкое цивилизационное пространство, к которому они себя относят, любой интеграционный проект рискует остаться поверхностным и политически хрупким
Gela Vasadze:
В беседе с Ахмедом Алили обсуждаем один из ключевых вопросов будущего Южного Кавказа и пространства Большого Каспия: может ли регион создать новую общую идентичность без отказа от национальных, европейских, тюркских, центральноазиатских и других уровней самоопределения.
Почему интеграция Южного Кавказа и Центральной Азии стала не романтической идеей, а геополитической необходимостью? Как не повторить опыт 1920-х годов, когда региональные государства оказались не готовы к большим внешним изменениям? Почему Баку становится драйвером новой архитектуры Большого Каспия? И какую роль в этом процессе должны играть think tanks, экспертные сети и медиа?
Отдельно говорим о кризисе старых идентичностей, о новой политике Армении, о роли Грузии между Европой и Каспием, об информационной безопасности и о том, почему без выработки собственных смыслов регион снова станет объектом чужих проектов
https://www.youtube.com/watch?v=GPCt1VCkGqw
@CPBView
Очень редко авторы выступают вживую перед своей аудиторией.Так что с нетерпением ждём встречу.
Читать полностью…
(Начало текста выше)
Именно вокруг этого противоречия, вероятно, и будет строиться значительная часть армянской внутренней и внешней политики в ближайшие годы.
В конечном итоге устойчивость нынешнего внешнеполитического курса будет зависеть от способности армянского руководства убедить Россию в том, что сокращение ее роли в сфере безопасности не означает отказа от стратегического партнерства в целом. Насколько реалистична такая задача, остается одним из ключевых открытых вопросов армянской политики на ближайшую перспективу.
@CPBView
17июня в 19-00 директор Кавказского центра анализа политики и автор телеграмм канала "Взгляд из центрального парка" Ахмед Алили будет гостем нашего дискуссионного клуба.
Темы встречи -Подводные течения в политике-что остается за кадром современных событий в мире.
Как историческая наука влияет на политические процессы в пост- советском пространстве
Адрес-ул.Гюлле,15 (в крепости)
Участие бесплатное.
https://www.facebook.com/share/p/1DCspp3C4R/
Financial Times опубликовала редакционную статью под заголовком «Невероятное сокращение влияния России Путина», посвящённую выборам в Армении и тому, как происходящие процессы воспринимаются за пределами региона. В тексте содержится множество упоминаний Азербайджана и мирного процесса. Статью стоит перевести, чтобы понять, как эти события рассматриваются извне.
Переведённый текст отражает не мнение одного автора, а скорее «генеральную линию партии» одного из ведущих мировых новостно-аналитических изданий. Поэтому его можно рассматривать как достаточно репрезентативный пример взглядов более широкой группы экспертов и политических комментаторов за пределами региона. Все формулировки в тексте сохранены в оригинальном виде.
«Невероятное сокращение влияния России Путина»: редакционный взгляд
Армения стала очередной страной, покидающей орбиту Москвы
Убедительная победа прозападного лидера Армении Никола Пашиняна на парламентских выборах в воскресенье стала ещё одним свидетельством сокращения глобального влияния России после катастрофического полномасштабного вторжения Владимира Путина в Украину. Эти выборы стали самыми важными для Армении с момента обретения независимости от Советского Союза в 1991 году. Голосование фактически превратилось в плебисцит по вопросу мирного процесса с соседним Азербайджаном и курса Пашиняна на более тесные отношения с Европой и США без полного разрыва с Москвой. Чтобы склонить исход выборов в пользу пророссийской оппозиции и сохранить лояльность Армении, Кремль перекрыл импорт армянской продукции, угрожал вмешательством по украинскому сценарию и использовал свои стандартные методы дезинформации. Однако добиться желаемого результата ему не удалось.
Иллюзорная завоевательная война Путина против Украины должна была вернуть России статус имперской великой державы. Вместо этого влияние Москвы в мире постепенно ослабевает. Она превратила тех, кого считала братским украинским народом, в непримиримых противников. Россия потеряла дружественные или зависимые режимы в Сирии и Венесуэле. Следующей может стать Куба. Российские бойцы отступают в Мали. Страны Центральной Азии увеличили торговлю с Россией, однако их правительства одновременно активно диверсифицируют свои внешнеполитические связи. Так называемое партнёрство с Китаем «без ограничений» на практике всё больше превращается в отношения зависимости, где Россия играет роль младшего партнёра.
Влияние России на её южнокавказского союзника было подорвано двумя военными поражениями Армении в конфликте с Азербайджаном вокруг спорной территории Нагорного Карабаха. Во время второго конфликта в 2023 году азербайджанские силы установили контроль над всей территорией анклава, что привело к исходу примерно 100 тысяч армянских жителей и фактически положило конец конфликту. Россия не вмешалась ни в одном из этих случаев, несмотря на свои обязательства по коллективной безопасности перед Ереваном. Армянские избиратели не простили Москве этого предательства.
Многолетний конфликт удерживал Армению в состоянии зависимости от Москвы и обеспечивал сохранение власти коррумпированной пророссийской элиты. Теперь, когда конфликт завершён, страна получила возможность двигаться по менее коррумпированному и более демократическому пути развития. Следует признать заслугу Пашиняна в том, что он пытается превратить горькое поражение в политическое преимущество, продвигая мир с Азербайджаном, признавая его территориальную целостность и выступая за открытие границ и развитие торговли, в том числе с Турцией. На выборах в воскресенье армянские избиратели поддержали этот курс.
(Продолжение следует ниже)
Опубликован новый аналитический материал на платформе Commonspace под названием «Предстоящие выборы в Армении: почему они важны? Взгляд из Азербайджана». Ниже представлена его краткая версия в переводе на русский язык
Предстоящие парламентские выборы в Армении давно перестали быть исключительно внутренним политическим событием. Сегодня за ними внимательно следят в Азербайджане, России, Турции, Европе и США, поскольку их результаты способны повлиять на будущую геополитическую конфигурацию всего Южного Кавказа.
Впервые в современной истории Армении действующая власть идёт на выборы с повесткой мира и нормализации отношений, а не управления конфликтом или мобилизации общества через исторические нарративы. Если выборы 2021 года проходили в логике сохранения карабахской повестки после войны 2020 года, то нынешняя кампания отражает принципиально иной политический момент.
На протяжении десятилетий армянская система безопасности строилась вокруг идеи, что страна окружена враждебными государствами и может выжить лишь благодаря внешней защите и геополитическому покровительству. В этой логике российское военное присутствие воспринималось как главный гарант безопасности. Символическим выражением такого подхода стала идея Армении как «последней крепости христианства на Востоке».
Однако события последних лет серьёзно поставили эту модель под сомнение. Война 2020 года и исчезновение карабахского вопроса в его прежнем виде подорвали фундамент, на котором долгое время строилась армянская архитектура безопасности. Всё чаще звучит вопрос: «Зачем нам Россия, если Карабаха больше нет?» За этим вопросом скрывается гораздо более глубокая дискуссия о будущем страны.
Первая модель исходит из того, что Армения остаётся осаждённым государством и нуждается в постоянной внешней защите. Вторая предполагает превращение Армении в более автономного и суверенного регионального игрока, который строит прагматичные отношения с соседями и рассматривает региональную интеграцию как основу собственной безопасности.
Поэтому вопрос заключается не только в том, кто будет управлять Ереваном. Речь идёт о том, останется ли Армения геополитическим форпостом, зависящим от внешних центров силы, или попытается стать полноценным участником региональной системы Южного Кавказа.
От ответа на этот вопрос зависит не только будущее Армении, но и будущее всего региона. Более интегрированный Южный Кавказ способен создать условия для устойчивого экономического сотрудничества, транспортной взаимосвязанности и снижения зависимости от внешних игроков. Напротив, сохранение региональной фрагментации будет способствовать дальнейшей конкуренции внешних сил, милитаризации и политической нестабильности.
Именно поэтому нынешние выборы являются не просто очередной внутриполитической процедурой, а своеобразным стратегическим референдумом о том, как Армения понимает суверенитет, безопасность и своё место на Южном Кавказе после завершения карабахской эпохи.
@CPBView
Согласно Financial Times, сообщение иранского государственного телевидения о возможном соглашении между США и Ираном немедленно привело к резкому снижению мировых цен на нефть: стоимость Brent упала почти на 5 процентов - примерно до 95 долларов за баррель. Предлагаемая схема соглашения, как сообщается, включает продление режима прекращения огня на 60 дней, поэтапное разминирование Ираном морских маршрутов и возвращение объёмов судоходства к довоенному уровню примерно в течение одного месяца. В этот период Иран, предположительно, также откажется от взимания транзитных сборов с судов, проходящих через Ормузский пролив.
Одновременно переговоры выходят далеко за рамки военной деэскалации и охватывают более широкие экономические и ядерные вопросы. Вашингтон настаивает на том, что около 440 килограммов высокообогащённого урана должны быть либо вывезены за пределы Ирана, либо разбавлены, либо уничтожены под международным контролем.
Однако наиболее сложным вопросом остаётся финансовый.Тегеран требует доступа примерно к 24 миллиардам долларов замороженных иранских активов за рубежом, тогда как Вашингтон пока не согласился на более масштабное размораживание активов и полноценную экономическую нормализацию. Американские официальные лица продолжают подходить к вопросу крайне осторожно, стремясь сохранить стратегические рычаги давления и одновременно добиться уступок по ядерной тематике.
На практике формирующаяся схема выглядит следующим образом:
A) Иран открывает Ормузский пролив = США снимают военно-морскую блокаду, затрагивающую суда, направляющиеся в Иран.
B ) Иран передаёт или ликвидирует свои запасы обогащённого урана = США постепенно размораживают часть из 24 миллиардов долларов иранских активов.
Если говорить предельно просто, то после месяцев войны, ликвидации значительной части высшего военно-политического руководства Ирана и серьёзного ущерба иранским экономическим и геополитическим возможностям, стороны фактически возвращаются к «исходной точке»: Ормузский пролив вновь открывается, американская военно-морская блокада Ирана снимается, а переговоры возобновляются в рамках временных договорённостей — хотя история неоднократно показывала, что нет ничего более постоянного, чем «временные» геополитические компромиссы.
Неудивительно, что "хардлайнеры" по обе стороны остаются глубоко недовольны формирующейся конструкцией, что и объясняет постоянный «торг» вокруг формулировок, последовательности шагов, гарантий и точного масштаба экономических уступок.
Так что, возможно, для многих это всё же даёт ответ на главный вопрос: кто победил в последной войне?
@CPBView
Дискуссия о том, кто именно «побеждает» в противостоянии между Соединёнными Штатами и Ираном, в своей основе определяется одной ключевой проблемой: стороны понимают победу в рамках совершенно разных стратегических логик.
Соединённые Штаты сохраняют решающие преимущества практически во всех категориях конвенциональной войны. И многие определяют успех не как территориальное завоевание, а как деградацию стратегических возможностей Ирана и его способности проецировать влияние на Ближнем Востоке. В этой стратегической парадигме ослабление способности Ирана влиять через негосударственных акторов в Ливане, Ираке, Сирии и Йемене становится важнейшим компонентом американского успеха.
Иранское понимание победы принципиально отличается от американского. Для Тегерана само выживание может рассматриваться как победа. Однако в тот момент, когда стратегический дискурс смещается от амбиций региональной трансформации к языку простого выживания, это само по себе демонстрирует, насколько прежние иранские претензии на региональную гегемонию стали недостижимыми в новых условиях. Государство, которое когда-то позиционировало себя как силу, способную вытеснить США с Ближнего Востока и изменить региональный порядок, не может реалистично трактовать простое институциональное выживание как полноценную стратегическую победу.
Это особенно важно потому, что державы, претендующие на статус цивилизационного или геополитического центра — как Иран делал в отношении Южного Кавказа и Центральной Азии, «пространства иранской цивилизации», — обычно воспринимаются как акторы, стремящиеся к расширению влияния, а не просто к сохранению непрерывности собственной государственности.
Риторика «выживание как победа» может применяться к повстанческим или асимметричным акторам, действующим в условиях структурного военного неравенства, таким как вьетнамские партизаны, афганские моджахеды, «Хезболла» или ХАМАС. Однако гораздо сложнее применять подобную логику к государству, которое на протяжении десятилетий представляло себя как региональную державу, способную бросить вызов международному порядку, возглавляемому США.
Способность Ирана создавать угрозу для Ормузского пролива также часто представляется как доказательство его стратегического рычага влияния. Однако этот аргумент требует важного уточнения. Иран не «контролирует» Ормузский пролив; Иран обладает способностью создавать перебои в международной морской торговле, проходящей через пролив. Это принципиально разные формы проецирования силы: способность нарушать морские маршруты является формой давления, которой могут обладать и негосударственные либо прокси-акторы с гораздо более ограниченными суверенными возможностями, подобно тому как хуситы продемонстрировали это в районе Баб-эль-Мандебского пролива.
Ещё одним часто недооцениваемым фактором являются внутренние трансформационные процессы, происходящие внутри самого Ирана. Один из главных аргументов сторонников тезиса «Иран выстоял» заключается в том, что страна не потеряла централизованные институты управления и государственный аппарат не рухнул. Однако реальность значительно сложнее. С технической точки зрения иранская политическая и силовая система уже не является той же самой, какой она была до военных операций июня 2025 года и февраля–марта 2026 года. Значительная часть высшего военного, религиозного и политического руководства Ирана была ликвидирована или заменена. На практике это представляет собой форму трансформации режима, даже если речь не идёт о классическом коллапсе режима.
Более широкие социальные последствия этих процессов остаются крайне сложными для оценки извне, особенно потому, что Тегеран резко ограничил доступ к информации и каналам коммуникации. Страна фактически изолировала значительную часть своего информационного пространства от внешнего наблюдения, в то время как большинство нарративов, достигающих международной аудитории, исходят либо из официальных иранских государственных источников, либо из экосистем социальных сетей, тесно связанных с сетями, аффилированными с КСИР.
(Продолжение следует ниже)
Пока работа над новым текстом продолжается, расслабляющая подборка видео о путешествиях на выходные точно не помешает.
И чтобы лучше узнать Кавказ (и немного Австралию):
https://youtu.be/_zYMz5ScAa4
https://youtu.be/2g6XMP0rANQ
https://youtu.be/2LERVxeuMfs
https://youtu.be/8-b_WRQo1TI
https://youtu.be/4jW2WpzGOX4
https://youtu.be/TznR3l9DDcY
@CPBview
Южный Кавказ как новая стратегическая артерия: визит Президента Алиева в Тбилиси и формирование «второго Ормуза»
Визит Президента Ильхама Алиева в Тбилиси следует рассматривать не как рядовое дипломатическое событие, а как часть глубокой трансформации Южного Кавказа. Регион всё больше превращается в ключевой геополитический и геоэкономический коридор, напоминающий «второй Ормузский пролив» для энергетических и транзитных потоков Евразии.
На протяжении десятилетий азербайджано-грузинское сотрудничество в энергетике и транзите создавало основу региональной связности. Однако сегодня на первый план выходит сочетание геополитических кризисов и новых возможностей.
Нестабильность вокруг региона — от напряжённости с Ираном до глобальных рисков — парадоксально усилила его значение. По мере того как традиционные маршруты становятся менее надёжными, альтернативные коридоры превращаются из опции в необходимость. Именно этот сдвиг отражает визит Алиева: Баку и Тбилиси демонстрируют совпадение подходов и готовность к более глубокой координации.
Аналогия с Ормузом не случайна. Если ранее этот пролив был главным узким местом мировой энергетики, то сегодня его надёжность вызывает всё больше вопросов. На этом фоне Южный Кавказ становится альтернативной стратегической артерией, соединяющей Центральную Азию с Европой через Азербайджан и Грузию — будь то казахстанская нефть, туркменский газ или другие ресурсы региона.
В случае усиления нестабильности в Ормузе значение Южного Кавказа может резко возрасти: альтернативный маршрут способен превратиться в основной.
Ключевое преимущество региона — не только география, но и безопасность. Последние инциденты, включая атаки дронов, показали уязвимость окружающей среды, но одновременно подтвердили способность Азербайджана защищать инфраструктуру и обеспечивать стабильность. Это принципиально важно: энергетические коридоры ценны лишь настолько, насколько они защищены.
Азербайджан демонстрирует, что способен выступать не только транзитной территорией, но и поставщиком безопасности, что значительно повышает доверие к региону.
Параллельно формируется новая региональная архитектура. Азербайджан, Грузия и потенциально Армения постепенно движутся к более скоординированной модели взаимодействия, что важно как для США, так и для ЕС. Согласованный Южный Кавказ упрощает внешнее взаимодействие и усиливает его роль как моста между Европой и Азией.
Интерес Европы напрямую связан с энергетической безопасностью. В условиях неопределённости традиционных поставок регион становится незаменимым. Задержки в развитии и защите этих маршрутов больше недопустимы.
Очевидна срочность: откладывать развитие и обеспечение безопасности энергетических коридоров через Азербайджан и Грузию больше невозможно.
Парадокс заключается в том, что нестабильность вокруг Южного Кавказа ускоряет его возвышение. Угрозы создают риски, но одновременно повышают ценность безопасных и координированных коридоров.
Южный Кавказ уже не периферия, а формирующаяся центральная артерия евразийской связности. При сохранении текущих тенденций — особенно на фоне возможных перебоев в Ормузском проливе — его значение будет только расти.
@CPBView