26295
Анастасия Завозова, главный едактор. «Щегол», Storytel, «Книжный базар», «Дом историй», «Смысловая 226». Рекламу не размещаю. Для связи: zavozova.drugoe@gmail.com РКН: https://clck.ru/3PYRut
Друзья, на фестивале «Красная строка» в моем самом после Москвы любимом городе Екатеринбурге я участвую в двух мероприятиях и буду очень рада всех увидеть и обнять.
В субботу 22 августа расскажу о том, почему перевод художественной литературы занятие далеко не художественное.
Модератор — тот самый Максим Мамлыга.
14.00, Лекторий №1. Ветер
В воскресенье 23 августа буду задавать вопросы Марии Нырковой про ее сборник рассказов «Яблоки и змеи».
15.00, Лекторий №1. Ветер
Кроме того, возле инфоцентра стоит очень красивая фотозона «Смысловой 226» с яблоками и не менее наливными цитатами, не проходите, так сказать, мимо.
В нашем журнале вышел рассказ датского классика Германа Банга в моем переводе. Банг, конечно, считается представителем новой волны в датской литературе, которая больше внимания уделяла реализму, детальности текста и стремление Банга к реалистичности заметно, например, в том, как его герои постоянно повторяют слова, на разные лады перекатывают одну и ту же поразившую их мысль, но, в целом, я все равно его считаю представителем сумеречного датского романтизма, в котором на смену чумной, черной красоте андерсеновской сказки пришла восковая красота излома и безысходности. Любовь можно внести в комнату как лампу, тогда будет не так страшно умирать.
Читать полностью…
К выходу нолановской «Одиссеи» подготовили небольшой, но очень красивый спецпроект о том, как с разных сторон посмотреть на «Одиссею» гомеровскую.
Писательница Оксана Васякина написала для нас эссе «Прочь из гинекея» о прядении Пенелопы как метафоре.
«Женихи требовали, чтобы хитроумную царицу Телемах выгнал из дома. Но сделать этого он не смел. Скорее всего, причиной стали отголоски матрилинейности, например, пишут историки, потому Менелай, вернув Елену, ее не убил, а преспокойно сидел рядом с ней на пиру. Но мне хочется думать, что Телемахом руководил страх: выгнать Пенелопу из дома значило сделать ее единоличной. Что-то мне подсказывает, что распускала полотно Пенелопа тоже в одиночку.»
«…итальянский пеплум «Улисс» с Кирком Дугласом, известный у нас под названием «Странствия Одиссея», вышел в корейский прокат в сентябре 1955 года и пользовался такой популярностью, что его демонстрировали в кинотеатрах почти каждый месяц вплоть до конца 1956 года, а несколько лет спустя запустили в повторный прокат. К корейской премьере была выпущена объемная рекламная брошюра, содержавшая не только сведения о создателях фильма и об актерах, но и краткий пересказ «Илиады» и «Одиссеи».
«Структуры поэмы такова, что напоминает известный мем про стайку лис, слушающих сказку про Колобка. «…И тут навстречу ему…» — «Лиса? Лиса?» Сначала об Одиссее рассказывает кто угодно, только не он сам, а когда микрофон попадает в руки к главному герою, то и там нужно очень внимательно следить, какую лапшу и с какой целью он вешает вам на уши.»
«Одиссей выкапывает яму, наполняет ее жертвенной кровью, и к яме начинают слетаться души умерших. Тень Тиресия сообщает Одиссею, что он и его спутники благополучно доберутся домой, если никто из них не тронет быков и тучных баранов бога Гелиоса. Голосом Каневского: без лишних слов — баранам хана», и т.д.
Вспомнила старое и немного обозрела свежий лонглист Букера.
«Смотрите, любая большая книжная премия, хоть зарубежная, хоть наша, которая просуществовала хотя бы лет пять-семь, не потеряв лица и финансирования, имеет все шансы стать Пелевиным.
В хорошем смысле этого слова, конечно. Мир всегда как-то колошматит, в углу обязательно блюет кот, но по осени (а теперь уже и по весне) в воздухе пахнёт свежим дедком и новым годком, и жизнь, покачнувшись, двинется дальше.
Так и с премиями: единожды прижившись, открыв новые имена и читательские удачи, они становятся институциями. Чем больше им лет, тем больше они выделяются тупо своей устойчивостью на фоне колошматящегося мира и блюющего кота. Ну, а стоит премии хотя бы несколько раз попасть в читательский нерв, осыпать золотом не только условного Стэнли Миддлтона, но и Айрис Мёрдок, А. С. Байетт, Кадзуо Исигуро, Джулиана Барнса, Маргарет Этвуд и Иэна Макьюэна, то есть, как мы теперь понимаем, настоящих писателей, которым не надо доказывать, что их длинные тире им, ну, это, подкинули, то она и вовсе становится навигаторной скрепой, за которую так хорошо держаться, когда держаться — это в принципе все, что тебе остается».
Друзья, в эти выходные буду в Смоленске на фестивале «Гороушна», огромное спасибо организаторам за приглашение поразговаривать разговоры с видом на прекрасный город. Расписание 👇Буду рада всех увидеть, приходите, пожалуйста.
Читать полностью…
Отсматриваю много резюме и мотивационных писем, в двух случаях сразу ставлю ред, как говорится, флаг.
Там, где мотивационное письмо писали с помощью ИИ. (Знаете, как это становится понятно? Тебе пишут разные люди, а письмо одно и то же. С одинаковой структурой, одинаковыми оборотами и одинаковой шуткой про Толика в конце, когда в промпте, видимо, попросили добавить человечности.)
И там, где обещают невероятный опыт, умение работать, вдохновлять, творить, криэйтить, визионерствовать, да и в целом рисуют какое-то масштабное светлое будущее, но все это сразу после фразы «узнал(а), что вы ищите редактора».
Девятый выпуск окололитературного подкаста «Умные и красивые». У нас в гостях умная и красивая переводчица и главный редактор медиа «Смысловая 226» Анастасия Завозова, с которой мы обсудили:
• Новые формы книжной критики
• Жанровую литературу, за которой настоящее и будущее
• Как помочь начинающему писателю
• Что делать, когда автор не сдает текст
• Кто пишет "Графа Аверина" и почему мы его любим
• Почему Дарья Донцова — наше всё
Это и кое-что ещё слушайте в «Умных и красивых» на любой удобной площадке:
Apple Podcasts
Spotify
Яндекс.Музыка
#5книг
Береги косу, Варварушка, Варвара Заборцева
Давно я не слышала такого экономного, я бы даже сказала, убористого слога. Я об этом часто говорю, самой уже неловко повторяться, но в современной боллитре меня больше всего огорчает расточительное, бездумное использование русского языка, который сам по себе настолько объемный и я бы даже сказала калорийный, что 100 г текста у нас, бывает, содержат столько метафор, сравнений и эпитетов, что тут не только Толстой растолстеет, но и Верочка Ивановна Крыжановская кринжанет.
Поэтому когда вдруг сталкиваешься с такой неброскостью, обыденностью стиля, появляется даже какая-то надежда, наверное, что возможна еще эта прохладная русская проза — как лед, как река, как воздух — не обезжиренная, а большая в своей невеликости, которая может себе позволить просветы, зазоры и огромную спелую тишину.
Мудрость Хеопса, Нагиб Махфуз
Развлечения в Древнем Египте: любить фараона, почитать фараона, обожествлять фараона, умирать за фараона, пытаться свергнуть фараона, спасать фараона, стать фараоном.
Фараон: дорогой боженька Птах, в общем, живу я скучно...
Lázár, Nelio Biedermann
Семья венгерских аристократов испытывает вялые потомственные оргазмы на фоне мировых потрясений.
Читатель не испытывает даже этого.
The Five-Star Weekend, Elin Hilderbrand
Женщина собирает подружек на выходные, чтобы развеяться после смерти мужа.
Подружки: слушай, ну честно, нормально развеяться может разве что прах, тут твой муж пока лидирует, поэтому давай как обычно просто нажремся и будем два дня трепать друг другу нервы.
Хроники пепельной весны. Магма ведьм, Анна Старобинец
В новом постъядерном средневековье инквизитор пытается сжечь ведьму, но как-то без огонька.
#5книг
A Partisan's Daughter, Louis de Bernières/ Дочь партизана, Луи де Берньер
Унылый английский дяденька встречает балканскую Шехерезаду, она рассказывает ему всю свою жизнь, он потно копит под матрасиком пятьсот фунтов, чтобы когда-нибудь заплатить ей за секс. Это, конечно, история про кризис среднего возраста, когда кажется, что есть такая мифическая Югославия, где ты сразу станешь моложе и факабельнее, и будешь окружен черноокими гуриями с фантастическими судьбами, и даже, быть может, все-таки сэкономишь пятьсот фунтов.
Onyx Storm, Rebecca Yarros/ Ониксовый шторм, Ребекка Яррос
Главная героиня описывает свои эмоции примерно тремя способами:
- желудок столкнулся с легкими (испугалась),
- челюсть упала на пол (удивилась),
- нащупала бровями линию волос (сильно удивилась).
Если ничего из этого не происходит, значит героиня видит скульптурную бицуху и рельефные губы своего мужика и точно знает, что не испугалась и не удивилась.
Yesteryear, Caro Claire Burke
Вообще, конечно, это как если бы фильм «Холоп» снимал Балабанов: очень смешно, но не брат ты мне, патриархат.
An Artist of The Floating World, Kazuo Ishiguro/ Художник зыбкого мира, Кадзуо Исигуро
Пожилой художник, который когда-то был хроникером подвижного мира — зарисовывал свет и тени увеселительных кварталов, гейш вполоборота и со спины, отсветы фонарей, дождевую зыбь и ускользающее с рассветом пьяное веселье — а потом стал автором пропагандистских плакатов, тихонечко перевспоминает свою жизнь, пытаясь встроить себя в такой сюжет, где предательство можно будет назвать ошибкой.
All Adults Here, Emma Straub
Сорокалетним детям до сих пор кажется, что мама не совсем правильно их любила.
Мама: ну, кстати, вам не кажется.
Глава, в которой читатель наконец узнаёт, кто такие тревожный сырок, директор общежития и вице-мини-мисс, а главный едактор намекает, что, возможно, скоро ей понадобится еще один едактор.
Читать полностью…
В отпуске сдалась и после двух дельных полнокровных романов — кингсолверовской «Лакуны» и «Дочери партизана» Луи де Берньера — начала читать третью часть «Четвертого крыла», потому что это можно делать не используя мозг, а у мозга, как вы понимаете, тоже должен быть отпуск.
Но мозг не сдается и подкидывает мне следующие задачки.
Напомню, что действие «Четвертого крыла» происходит в очередную эпоху всеобщей кабзды, когда всем позарезу нужно спасти мир и потерять девственность и ни в коем случае не наоборот.
И вот там все бесконечно истекают кровью, летают на драконах, получают волшебных лещей, давятся вражескими копчиками, летают в налеты, отбивают атаки, ну и когда придется, сдают экзамены и ходят в библиотеку.
Так и, короче, у них там есть герои с крашеными волосами. И не просто крашеными, а с розовыми, или там, под языки пламени. И я не могу теперь, мучаюсь вопросом: как они это втиснули в расписание? Покраситься в розовый хорошо — это же 4-6 часов.
«Девочки, сегодня есть окошки на окрашивание, сразу после пыток, экзекуции и зачета по ориентированию в болоте. Если средний балл ниже 7,8, можем максимум закрасить корни. Больные, мертвые, оставшиеся без головы обслуживаются вне очереди».
В остальном очень хорошая книга, кстати. Героиня постоянно думает про своего мужика, а тот знай себе ходит в тренировочном костюме в обтягон и кривит мучительно рот. Ахматовой, в целом, было бы что об этом сказать, но и без нее тоже неплохо.
#5книг
Сад, Магнус Флорин
Смеешься, смеешься над скандинавами, у которых ни одной книги не обходится без погружения в телесный низ, а потом вдруг попадается что-то совсем прозрачное, вышнее и вешнее: возделанный сад, тишина апреля, законы жизни, бабочки. Линней дает имена всему тварному, Господь-садовник берется за лопату, двадцать восемь учеников открывают только что названный новенький мир, который лежит весь вывернутый наружу в ожидании того, когда кто-то вложит пальцы в его отверстые борозды.
Crux, Gabriel Tallent
Шероховатый, наждачный, с острыми краями роман о мальчике и девочке, которые занимаются опасным скалолазанием, потому что не могут иначе, но у мальчика есть хоть узенькое, но будущее, а у девочки ничего кроме широкой как небо мечты.
Таллент отлично умеет писать подростков, и этот роман во многом светлее и лучше жестокого в своей талантливости My Absolute Darling: взрослые здесь по-прежнему невыносимы, зато дети ползут мимо них к лучшему миру, цепляясь друг за друга сбитыми в кровь пальцами.
Project Hail Mary, Andy Weir /Проект «Аве Мария», Энди Уэйр
Мужик выходит из комы в космическом корабле и не сразу может вспомнить, как его зовут.
Все дети, росшие в 90-х: «Только бы не Си Си Кэпвел, только бы не Си Си Кэпвел...»
Дела Тайной канцелярии, Виктор Дашкевич
Довольно неровный сборник автофанфиков по вселенной графа Аверина: здесь по-прежнему много едят и много думают о России, но хруст французской булки зачастую перемежается хрустом костей. Во славу империи и приоритетов дивы глотают расплавленное серебро, сохнут в колодках, стоят у позорного столба и в целом жертвуют собой ради «Хозяина» — слова, которое они произносят с интонациями влюбленного Добби. Хозяин дал Добби под носок, теперь Добби свободен (от любви, от вражды и от молвы, и от большей части зубов тоже).
The Sea, The Sea, Iris Murdoch/ Море, море, Айрис Мердок
Одинокий, неприятный и стремительно увядающий нарцисс покупает дом у самого моря, чтобы написать великие мемуары с видом на морщинистую, складчатую синеву, но вместо этого борется с призраками, рассуждает о природе брака, вспоминает детство, видит морских чудовищ, преследует свою первую любовь и в итоге вылупляется из напрочь треснувшей картины мира голеньким и присмиревшим.
В этом романе повторяется один стилистический рефрен о звездах за звездами позади звезд, о золоте золота за золотом, и это вот такой роман и есть, сплошные звезды и золото, идеальная красота большой настоящей истории, в которой даже неприятные люди наделены жизнью, где самые идиотские заблуждения кажутся человеческими, слепая, навязчивая страсть не выглядит смешной, морские котики и вправду несут слово Божье и левитация возможна, потому что море, море и есть любовь, любовь.
Кстати, о книгах Дашкевича. Я дослушала тут сборник рассказов «Дела Тайной канцелярии» и под конец, когда повествование переместилось в Португалию, там начался уже совсем какой-то нажористый хюгге, правда, medium rare. Покушали, пообщались, диву вбили крюк под ребра и т.д. В общем, это как если бы «Маленькую жизнь» написал Виталий Бианки: птички чирикают, шелестит свежей листвой рощица, из-под талого снежка завиднелись чьи-то недоеденные глазки.
Читать полностью…
Ну что же, запускаем наше онлайн-медиа, точнее, как мы его называем, «Журнал "Журнал"». На старте пришлось пойти на немыслимые усилия и даже самой написать колоночку. Но, слава Богу, там будет еще много интересного: интервью, съемки, лонгриды, картинки и разговоры. Все подробности — в выпуске новостей Виолетты Бессмысленной, а вы пока можете подписаться на канал нашего журнала.
Читать полностью…
#5книг
What Jane Austen Ate and Charles Dickens Knew: From Fox Hunting to Whist-the Facts of Daily Life in Nineteenth-Century England, Daniel Pool
Очень толковый справочник по основным опорным точкам бытовой культуры Англии девятнадцатого века, после которого, правда, не очень понятно, как там вообще кто-то выжил, не упав в Темзу во время тумана, не утонув в грязи, не отравившись пирожком с котятами или чайком из переработанной примерно пять раз заварки, потому что если вы не знали, то в одном Лондоне работали восемь фабрик по переработке в новый чай спитых чайных листьев.
Ну и случайный факт: расцвет нижних юбок и женского нижнего белья, всяких там прототрусов и прочего пре-исподнего, начался, когда в моду вошли кринолины. Они были такие неудобные и несбалансированные, что от легкого ветерка дама могла в каком-нибудь общественном месте перевернуться вверх тормашками.
Как мы видим, лучшие бизнес-идеи рождаются в ситуации, когда срочно приходится прикрывать жопу.
Wild Strawberries, Angela Thirkell
Очаровательная безделушка о том, как в одном большом английском безалаберном семействе не все были вполне счастливы, но всегда ведь можно купить новое платье и выдать кого-нибудь замуж за Джона.
Hvis der skulle komme et menneske forbi, Thomas Korsgaard
Думала, это очередной образчик моего любимого направления скандинавской литературы, которое называется «и тут он сломал директору еще один палец», и это, конечно, оно и есть, потому что тут на первых десяти страницах отец рубит лопатой крыс, а во дворе подробно разлагаются телята, но, за вычетом этой обязательной колоноскопичности, которая для северной литературы как погодный фон — ну там, солнце, воздух, опарыши, это все одного плана вещи, это жизнь, она живет, в том числе и в ком-то — все остальное на удивление прекрасно. Это большой безыскусный, очень хорошо написанный роман о взрослении с родителями, которые тоже часть погодного фона, и герой сначала думает, что они как солнце и как воздух, но с возрастом принюхивается и все понимает.
Вербы Вавилона, Мария Воробьи
Накануне падения Вавилона жрица Шемхет понимает, что смерть не избавляет от любви.
Это прямо хорошо, хотя бы потому, что здесь нет совсем ничего современного — ни авторского самолюбования, ни литературных мод, ни запроса на видимость — одно чистое удовольствие от творчества, когда пишут так, как хочется, а не так, как надо. И пусть итоговый результат чем-то неуловимо напоминает танатизированную Любовь Воронцову, это только добавляет тексту подлинной доинтернетности, тогдашнести, чего-то, чего у нас еще нет, но уже было.
The Frozen River, Ariel Lawhon /Ледяная река, Ариэль Лохен
Осознанная повитуха и ее ресурсный муж принимают кучу детей и себя до кучи, и только проклятый восемнадцатый век немного сбивает им оптику.
В общем, это такая книга, где главные герои — миелофонщики из двадцать первого века. Они старательно шифруются, но их выдает волочащаяся за ними зона комфорта.
Сегодня в «Медленном чтении» рассказ датского писателя Германа Банга, написанный более 120 лет назад.
Перевод Насти Завозовой ждал своего часа почти столько же четыре года — тогда он так нигде и не вышел. Видимо, для того, чтобы появиться в Журнале сейчас 🙌
В начале XX века Банг был очень популярен в России: его работы практически сразу выходили в переводах на русский язык, а сам Банг часто посещал страну и не раз признавался в том, что русская литература, и особенно поэзия, оказала на него огромное влияние.
Изредка я вяло думаю о том, что мне, как и полагается главному редактору, надо бы регулярно писать о чем-то в наш журнал, но, к сожалению, мой любимый жанр «отрывок, взгляд и нечто» тут не прокатит, придется придумывать формат. Варианты пока такие:
«Солонка главного редактора» — мое ценное обсценное мнение по любым литературным вопросам,
«Бензоколонка главного редактора» — пишу все так же редко и непостоянно, но теперь под пейволлом,
«Клонка главного редактора» – я пытаюсь читать автофикшен,
«Конка главного редактора» — что я думаю о литературе 19 века, когда о ней уже не думает никто,
«Болонка главного редактора» – я пытаюсь читать автофикшен, но есть нюанс,
«Коронка главного редактора» — иногда невзначай и как бы между делом рассказываю о том, какая я классная.
Дорогие друзья, есть очень немного людей, которые могут захватить мой канал и им за это ничего не будет. Поэтому спешу сообщить, что Александра Борисенко просила вам передать: до 8 августа еще можно подать документы в магистратуру НИУ ВШЭ «Литературное мастерство» на трек «Художественный перевод».
Вы будете учиться переводу, письму и литературе, и если вы думаете, что это никому не нужно, то это вы зря, потому что эта магистратура учит в первую очередь структурно мыслить, а это, как я теперь все чаще вижу, очень важное и редкое качество. Что будет потом? Ну вот, например, шеф-редактором нашего журнала «Смысловая 226» работает Лиза, которая до этого работала со мной в издательстве «Дом историй», она как раз закончила эту магистратуру, и я на нее не нарадуюсь.
Так что приходите учиться к моей Александре Леонидовне, она сделает из вас переводчика.
Смоленск, встретимся на «Гороушне»?
Книжный фестиваль пройдет уже в эти выходные, 25 и 26 июля, на улицах Ленина и Маяковского.
#5книг
Blue Sisters, Coco Mellors
Одна из героинь романа влюблена в своего русского тренера по боксу. Фамилия тренера, разумеется, Петрович, и он, прожив в Нью-Йорке двадцать с хреном лет, по-прежнему спикс фром хиз харт.
Вообще эта книга о том, как у трех сестер умирает четвертая, и все они год старательно предаются деструктивному поведению, чтобы в конце концов проработать свою травму, попросить о помощи, вербализовать общее горе и т.д. И все бы хорошо, если бы из текста на читателя то и дело не глядел ледяными русскими глазами Павьел Пьетрович, который настолько суров, что знает: это в Нью-Йорке ты прорабатываешь травму, а в Челябинске травма работает круглосуточно.
Grief Is the Thing with Feathers, Max Porter
Мужик потерял жену, двое мальчиков – мать, и вместо психотерапевта они разговаривают с собственным горем в образе ворона, который настойчиво выклевывает им мозг, чтобы пробить скорлупу боли и достучаться до общего остановившегося сердца.
Emergency, Daisy Hildyard
Есть землю, слушать червяков, вытаскивать из болота коров, чуять ноздрями запах лисьего помета, ощущать себя частью большой грибницы, валяться в прели, гнили и перегное, втыкать в наклейки на бананах, вспоминать, как в детстве месила мокрым задом глину и другие вещи, которые были в топе самых недоступных развлечений во время ковидной изоляции в городской квартире.
Я не очень люблю романы-идеи, а это он и есть: очень техничный и очень неживой —несмотря на обилие грустного мычанья, задумчивого ржанья и прочего чарушинского порсканья и чвяканья — этюд на тему того, что весь мир — мицелий, мы связаны невидимыми нитями с бананами, жабами, землеройками и изолированными от нас соседями, и неизвестно, есть ли жизнь на Луне, но она точно есть в компосте.
В общем, это как «Лесная газета», только с элементами автофикшена, главная идея которого — хорошо, что под кустом насрали, а не в душу.
Тайный архив Корсакова. Оккультный детектив, Игорь Евдокимов
Наконец пошла изучать, что в этой серии дают кроме Аверина.
Корсаков пока что производит впечатление интеллигентного сына маминой подруги, разве что кушает плохо, но это только первый том.
Куда больше обращает на себя внимание еле видное и в то же время осязаемое чувство ностальгии — и не по хрусту французской булки, и балам с красавицами, лакеями и юнкерами, а по какому-то сжатому, обозримому чувству реальности, в которой нет интернета и которую приходится проживать целиком и самому. Где-то там есть незакрытая дыра в другой темный мир, из которой периодически нет-нет, да и потянет иным, но в эту бездну глядятся специально обученные люди, и их хлеб горек, а ты еще можешь нюхать свежий снег, пить кофе у окна, глядеть на электрические огни витрин и тебе ни с кем не надо этим делиться.
Take Six Girls, Laura Thompson/ Представьте 6 девочек, Лора Томпсон
Всю дорогу мешало какое-то прямо не задыхающееся даже, а одышливое преклонение авторши перед красотой Дианы Митфорд — стоило той появиться в тексте, и он начинал рябить мутью обожания: да, фашистка, да, ушла к фашисту, да, антисемитка, да, подруживала с Гитлером, но вы только посмотрите на эту вечную идеальную красоту, на этого английского сфинкса, на эту концентрированную, с норманнских времен доставшуюся нам аристократичность, — посмотрите и вдумайтесь, ведь все могло быть еще хуже, ведь она могла стать коммунисткой.
Друзья, я ищу редактора в команду журнала «Смысловая 226»
Что нужно будет делать:
🟠Придумывать материалы и искать авторов,
🟠Искать новости и даже немного их верстать (научим),
🟠Брать интервью,
🟠Быстро писать самые разные тексты,
🟠Понимать, что происходит в книжной отрасли и понимать, где про это можно узнать,
🟠Не бояться работы с документами,
🟠Отдавать себе отчет в том, что работа в редакции совсем не такая, как ее описывают в ромкомах.
Гибридный формат (присутствие в редакции 3 дня в неделю обязательно, офис в Москве, в районе м. Спортивная/Киевская/Фрунзенская), ДМС после 1 месяца работы, адекватная зарплата и Толик.
Жду ваших писем на почту azavozova@smyslovaya226.ru, с темой «Редактор 226».
🤓 От вас: мотивационное письмо + резюме.
Кроме того, обратите внимание, мы ищем специалиста по контенту (он же рилс-мейкер, он же видеограф) в команду Карины.
Про любовь к книгам и чтению ничего не пишу, это, как говорится, база.
Сходила в окололитературный подкаст со своим, как бы это сказать, околокнижным базаром. Там все были умные и красивые, а я на всякий случай села посередине.
Читать полностью…
Давайте расскажу, что нового вышло у нас в журнале «Журнал» в последнее время, вдруг вам в это воскресенье совершенно нечего почитать.
Статья Марии Лебедевой про уютные детективы.
Повседневные ритуалы — это то, что позволяет держаться за вечное, неизменное. Что бы ни творилось в мире, если он продолжает существовать, а ты вяжешь свитер или печешь торт, у тебя будет свитер и торт. Это дело, где степень ответственности максимальна. А если у тебя есть для кого связать и кому испечь — то, считай, можно пережить что угодно: порадовать близкого — более реальная задача, чем изменить мир.
Ее героям вменялась пассивность: они больше думают и чувствуют, чем действуют. А если уж и делают что-то, то сущие пустяки — выходят купить цветы или плывут к маяку. Критики сходились в том, что она пишет талантливо, но задавались вопросом: а зачем советским людям читать о «страданиях паразитической верхушки», например о «страданиях стареющей женщины»?
Книги замечали все новые российские переводчики со шведского, читали, очаровывались и не оставляли попыток пристроить их в издательство. Так, одна из переводчиц, читавшая ПиФ сыну на шведском, принесла книгу сначала в издательство ОГИ Дмитрию Ицковичу — но тот предложил взять в печать только текст, без иллюстраций. Печатать такую тонкую — 24 страницы — цветную книгу в твердом переплете было очень сложно для тогдашних типографий и очень дорого.
С вами хотят познакомиться!
Рассказываем о команде Журнала и делимся пятью фактами о каждом 💫
Присоединяйтесь: из какого вы города? чем занимаетесь? каким грибом вы бы были?
Слушаю датский перевод нашумевшего романа «Лазар» Нелио Бидермана и чем дальше слушаю, тем большее недоумение испытываю. У этого дебюта был какой-то невероятный маркетинг: юный гений, шестизначный аванс, буквально новый Томас Манн народился и «Будденброки» снова есть у нас дома. Однако у меня есть некоторое подозрение, что маркетолог, сравнивший Лазаров с Будденброками, какую-то из этих книг точно не читал.
Гениальность манновского романа вся сосредоточена в том, как Манн работает со временем. Будденброки застыли в собственной престарелой и устаревшей имперской барочности, в какой-то накрахмаленности старого времени и пока они медленно, страницами тянут одну ложку ко рту за бесконечным обедом, сидят за конторскими книгами, смотрят в окно и испытывают смутное, неназываемое чувство тревоги, не в силах при этом сдвинуться с места, проломить привычный, веками склеивающий их янтарь, всамделишное, настоящее время в буквальном смысле сломя голову — ломая их же жизни — с огромной скоростью несется к катастрофе и к концу времен. В «Волшебной горе», кстати, то же самое: пока Ганс Касторп водит хороводы с будущими мертвецами, рассуждает о философии и религии, часами лежит в шезлонге и абзацами тонет в киргизских жадных очах мадам Шоша, внизу, в долине, уже давно истекло и просыпалось понятное прошлое и ему на смену пришло безвременье настоящего.
В романе Бидермана же время движется совсем по-другому: серией коротких рывков, вереницей сцен и сценок. За полтора часа герои успевают повзрослеть, влюбиться, совершить несколько адюльтеров, сойти с ума, потеряться в лесу, исчезнуть в никуда после пары страниц, помочить ножки в магическом реализме, проникнуться собственной телесностью, вытереть жирные пальцы о простыню, задохнуться от любви и оказаться лицом к лицу с Первой мировой. Из-за этого роман кажется пересказом самого себя, семейной сагой в карточках – на примере одной семьи наши эксперты объясняют, как пришла к краху Австро-Венгерская империя, время чтения – 8 минут. И дело тут, разумеется, в том, что принципиально поменялось само восприятие времени. Это по сути своей роман в тиктоках и сторис, отсюда и фрагментарность, рафинадная кусковость текста: время больше не замедляется, не тянется, не складывается в сколько-нибудь единый поток, оно попросту рассыпалось и теперь из осколков можно склеить разве что вот такой рилсовый роман, подписывайтесь, новый контент уже на следующей странице.
Сделали для вас бинго-путеводитель по новому роману Виктора Олеговича: не обошлось без Бодрийяра, рассола и того, что великий писатель обо всех нас, ****, думает.
Читать полностью…
Неделя богата на качественные книжные рекомендации, сегодня — выбор Анастасии Завозовой, переводчика, критика и главного редактора медиа «Смысловая 226».
Литературный журнал запустился буквально сегодня, но мы уже оценили историю советского тру-крайма и цветочную фотосессию Максима Жегалина 👀
Ещё больше рекомендаций Анастасии можно найти на полке — ➡️ клик ⬅️
Сегодня запустился наш онлайн-журнал о литературе, где я, как вы уже догадались, работаю главным едактором в окружении других книжных жриц и жруналистов.
Сейчас быстренько расскажу о том, что уже можно почитать:
🟠Разговор Александры Борисенко с Александрой Марининой о детективе и производственности этого жанра в целом.
«Опытность автора состоит не в том, чтобы написать хорошую книгу, а в том, чтобы понимать последствия того, что он напишет. Вот в чем опыт автора — не писателя, а автора».
«Ее элегантный, чистый, бескомпромиссный стиль напоминает женскую версию Хемингуэя, и очевидно, что она могла бы писать романы. Собственно, она их и писала, просто назывались они кулинарными книгами. «Люди спрашивают меня: почему вы пишете о еде? Почему вы не пишете о борьбе за власть и безопасность и о любви, как это делают другие? Они спрашивают об этом обвиняюще, как будто я чем-то отвратительна, недостойна своего ремесла. Самый простой ответ — сказать, что, как и большинство людей, я голодна. Но дело не только в этом. Мне кажется, что наши три основные потребности — в еде, безопасности и любви — настолько смешаны, переплетены и взаимосвязаны, что мы не можем прямо думать об одной без других. Поэтому, когда я пишу о голоде, я на самом деле пишу о любви и жажде ее, о тепле и любви к нему и о жажде его».
«Мы ровно к тому моменту, когда грянул кризис, успели отпечатать десять тысяч экземпляров этого двухтомника. И на сентябрьской книжной ярмарке — тогда она была одна, Московская международная книжная ярмарка, — каждые 15 минут или каждый час меняли на него цену. Современные прорывающие скидки какого-нибудь «Озона» — ничто по сравнению с галопирующим изменением цен каждые полчаса на ММКЯ в 1998 году».
«Федя Палкин бежит из колонии и оказывается в дивном новом мире: «Некоторые магазины даже отпускают продукты на самосознательность, без продавцов. Автобусы ходят без кондукторов и шофера рассказывают, где кому надо сойти. Все здесь получили квартиры с ваннами. А воров сам народ хватает и ведет в милицию». Социалистическая действительность выталкивает из себя чуждый ей элемент, и, помотавшись несколько дней по родному городу, Федя без конвоя возвращается в колонию досиживать срок. Пожалуй, «Понял» можно назвать редким литературным примером трукрайма про попаданца».
«Растекается яичная слизь и крупным кадром чавкает тесто — значит, быть сексу. Героиня Марго Робби затянута в тугой корсет условностей, но ее грудь — читай подавленная сексуальность — вечно рвется наружу. Если кто-то умирает, то обязательно под песню Dying for You. В остальное время все или мокрые, или тяжело дышат, или и то и другое, потому что см.выше — Аннушка уже замесила тесто, яйцам приготовиться. Горы зеленых бутылок предупреждают о вреде чрезмерного употребления алкоголя. Полуголый Хитклифф руками зашвыривает сено на сеновал, потому что настолько дик, что не знает о существовании вил, и т. д.»
#5книг
Hamnet, Maggie O'Farrell /(Хамнет, Мэгги О'Фаррелл)
Собственно, это книжка о том, что жена Шекспира непременно должна была оказаться шекспировской героиней.
Не мог же величайший драматург жениться на обычной бабе с натоптышами, натруженными руками и сиськами по колено, (тоже, скорее всего, натруженными). Жена Шекспира должна была выйти прямиком из Арденского леса, быть нимфой, нет, дриадой, умеющей говорить с лопухами, слышать клестов, предвидеть будущее, рожать в лощине, посвистывая маткой и, разумеется, страдать так, чтобы из этого потом вышла пьеса.
По-своему, это вариация на тему упрямого литературоведческого мифа о том, что и Шекспир не мог быть обычным мужиком и сморкаться в рукав, что он непременно должен был оказаться графом или королевой, потому что короли чувствуют куда глубже мужиков, у них, как мы понимаем, для этого гораздо больше свободного времени, вот и здесь мы видим не Анну/Агнес, а Офелию, Миранду, Корделию, героиню, пахнущую розмарином, потому что розмарин это для памятливости, вот вам укроп, вот водосбор, вот рута, замиокулькас не берите только, в строку не лезет.
Лафертовская маковница (сборник), Антоний Погорельский
Прельстительный образчик ранней русской готики плюс авантюрный роман «Монастырка», в котором злокозненные опекуны пытаются расстроить счастье идеальной сиротки, но мы же знаем, что если героиня хороша собой, имеет кротость голубиную, взгляд с поволокою и на фортепьянах играть обучена, то опекунам кабздарики.
The Familiar, Leigh Bardugo
Это, короче, как «Битва экстрасенсов», только в жюри — инквизиция.
Над любовью, Татьяна Краснопольская
Женщина ищет себя, но находит только каких-то неподходящих мужиков, которым она все равно отдается грозово, но максимум на полгода, а больше всех ей вообще понравился Виталий, умерший на третий день знакомства.
Empire of the Vampire #3, Empire of the Dawn, Jay Kristoff
Несмотря на то, что к развязке трилогии у меня есть некоторые вопросики, (мне кажется, Кристоффу не стоило под конец давать такого Болливуда, я реально опасалась, что все закончится танцами — и это после того, как герои три тома подряд только и делали, что харкали ребрами, плакали кровавыми слезами и срали колючей проволокой), приключение все равно было прекрасное.
Это, конечно, глубоко жанровая и сугубо развлекательная история, и Кристофф регулярно пытается снизить паф-паф общего пафоса постмодерновой иронией, но иногда он забывается и в своей искренней любви ко всему вот этому, красивенькому, к серебру, снегу, черным волосам и фарфоровой коже, доходит до чистой пронзительности старых романтиков, до чего-то неуловимо гамсуновского, до любви, которая «стала источником всего земного и владычицей всего земного, но на всем ее пути - цветы и кровь, цветы и кровь».
К 8 марта мы с Кариной в нашем канале подготовили небольшой стартер-пак для тех, кто хотел бы читать побольше дореволюционных русских писательниц, но не знал, что они существуют.
Я же сегодня в честь праздника прочла небольшую романетку 1914 года «Над любовью», которую написала Татьяна Краснопольская, она же та самая Танька Шенфельд, впавшая, по воспоминаниям основателя кабаре «Бродячая собака», в полуобморок, когда Маяковский впервые прочел на публике «Вам!» Она дружила с Нагродской, посещала ее салон, читала лекции, кружилась в вихре наслаждений, оказалась в центре литературного скандала, эмигрировала, погасла.
«Над любовью» настоятельно всем рекомендую, потому что иногда очень, знаете ли, хочется жить так, как там написано.
«Во-первых, я несколько раз, еще за границей, просила не говорить мне «ты», во-вторых, к чему этот исступленный крик? И, наконец, в-третьих, ведь вас волнует совсем не то, что я еду на вернисаж, а то с кем я еду. Когда же, наконец, кончится эта бессмысленная ревность? Неужели вы не понимаете, что ревность — это предсмертное хрипение любви?»
«...Помните, вы говорили о том, что переехали от жены в гостиницу, чтобы не увлечься ею и не изменить той, в которую вы влюблены.
—Да, мне нелегко: жениться два раза, разойтись с обеими и столько раз любить других за это время, так отдавать самого себя каждой…»
«Кэт стояла возле тонкой, почти худой дамы, одетой в платье, претендующее на какой-то стиль и сдавленным голосом говорившей о греховности».
«Получается какая-то несчастная любовь и ее жертва — я! Не могу мириться с тем, что он меня ласкает тогда, когда он этого хочет и говорит со мной о милых, незначащих вещах, когда я не хочу ни о чем говорить… Он не чувствует, что я думаю иногда: «Поцелуй меня вот сейчас» или: «Взгляни на этот камень на моей шее»… И только потому, что все тончайшие нити моей души остались незамеченными...»Читать полностью…