3828
Книжный канал магазина "Бабель" (Тель-Авив) - рассказываем о неочевидных книгах. Заказ книг: https://www.facebook.com/BabelTLV?mibextid=ZbWKwL или babelbookstlv@gmail.com Наш телефон: 058 798 0909.
Время у Амихая — пружинящая и неуловимая субстанция, оно нелинейно, оно причудливо закручивается, образуя лакуны и всплески, соединяя, казалось бы, несоединимое, и обращается вспять...
Автор «Блокнота Бенто», «Искусства и революции» и «Зачем смотреть на животных», букеровский лауреат Джон Бёрджер написал «Счастливого человека» (пер. Андрея Сен-Сенькова) в конце шестидесятых, но документальная история сельского врача из Глостершира, главного героя этого объёмного эссе, начинается в пятидесятые, когда автор познакомился со своим персонажем. Анекдоты из врачебной практики переплетаются с размышлениями о роли культуры и общества, социологические наблюдения за «пациентами» прерываются философскими рассуждениями о самой сути профессии «земского доктора» — порой значительно большей, чем суть врача общей практики.
Дивной красоты (это книга — совместное творение Бёрджера и швейцарского документалиста Жана Мора) «Счастливый человек» имеет подзаголовок «История сельского доктора» и вписанный в послесловие финал, выводящий эту и без того удивительно рассказанную историю на какой-то совершенно новый уровень трагической притчи без ожидаемой морали.
Впервые я прочитал “Русскую службу” Зиновия Зиника в начале девяностых — три обложки его впервые опубликованных в России книг, на которых преобладал красный цвет, я помню до сих пор, и это, пожалуй, единственные три обложки, которые я помню из тех времён (и ещё, конечно, первое издание довлатовского “Заповедника”, навсегда оставшегося настольной книгой). Девяностые, подарившие моему поколению сонм новых имён, перевернули моё (наше) представление о литературе и, наверное, во многом сформировали литературный вкус — во всяком случае, мой. Зиник (и ещё несколько писателей так называемого русского зарубежья) тогда был одним из главных — сам его писательский стиль дарил ощущение неизведанной свободы, свободы в смысле литературного приёма: оказалось, что складывать слова в предложения можно ещё и так...— написал для «Демагога», спасибо ему большое, несколько слов про любимого Зиновия Зиника и его выдающуюся книгу «Русская служба», спустя тридцать лет после первой российской публикации вышедшую в НЛО. Читать полностью…
Прекрасная новая Женя Лавут, совершеннейшая любовь. Небольшая подборка в «5-й волне».
***
Подплывало завтра
Как белый катер
Расцветала сирень
У меня в садочке
Прилетали сойки
Клевать калину
Выбивало пробки
Клонились ветки
Заржавел секатор
Купили новый
Закипела машина
Отвезли на сервис
Починили крышу
Крыльцо сломали
Подплывало завтра
Как белый катер
Охладили вино
Дров нарубили
Поменяли скатерть
Достали скребл
Зажгли свет на террасе
Огонь в камине
Подплывало завтра
Как белый катер
Убрали валенки
Достали шорты
Охладили вино
Дали корм собакам
Прочитали: А
Покинул Россию
Прочитали: Б
Покинул Россию
В, а следом Ж
Покинул Россию
Это стул для Пети
Это для Сани
Это стул для Серёжи
И корм для Ганди
Михаил Потапыч
Покинул Россию
Настасья Петровна
Покинула Россию
Мишутка сложил
Томик Мандельштама
Паспорт табак
И трусы с носками
В шоппер от Культраба
Записал прощальный
Видос ребятам
Потер в телефоне
Инсту и телегу
И покинул Россию
Здоро́во, Маша
Входи не стесняйся
Открывай холодильник
Бокалы в буфете
Садись к камину
Придвигай качалку
Все у тебя будет
Как ты захочешь
Даже лучше чем в сказке
Медведи в курсе
Но назад никто пока
Не вернется
Подплывает завтра
Как белый катер
Подлетает завтра
Как беспилотник
Подползает завтра
Как раненый срочник
С новосельем Маша
Теперь ты дома
"Несколько историй" — своеобразный режиссерский монтаж некоторых актуальных практик: это и "литература памяти", и субъективный травелог, и своего рода автофикшн — впрочем, ни на страницу не забывающий о том, что он прежде всего "фикшн", а уж затем "авто". Что, конечно, хорошо...
Ну вот, пора рассказать. Скоро появится новая книга горизонтального издательского проекта 24 (первыми были «Фокус» Марии Степановой и «Не трогай нас» Михаила Айзенберга) — «Тайный ход» Льва Рубинштейна. Новая книга Рубинштейна — у меня буквально перехватывает дыхание, когда я об этом пишу, и у меня перехватывали дыхание, когда я ее читал.
Вообще, это удивительно, но сейчас я понимаю, насколько же много разговоров со Львом Семеновичем, или просто его рассказов, начиналось со слов «я помню». Это, мне кажется, был его творческий метод (если убрать короткие тексты на общественно-политические темы) — и многие его стихи, и уж конечно прозы, и конечно комментарий к великому тексту «Мама мыла раму», и его какие-то просто застольные анекдоты, это все — «я помню». Рубинштейн состоял из воспоминаний, он — оставаясь при этом абсолютно современным — жил ими, и он умел раздаривать их окружающим, близким и не очень. Так вот, незаконченный (не уверен, что его вообще можно было бы закончить) «Тайный ход» — это воспоминания о детстве, нежные, трогательные, уже любимые тексты с очень узнаваемым голосом Льва Семёновича.
А главное, хотя тут все главное, в этой книжке, которая появится в конце ноября или в начале декабря, есть ранее не публиковавшиеся стихи Рубинштейна — «стихи в столбик», написанные им в последние годы, и их я уже прочитал несколько раз, и буду читать ещё и ещё.
В общем, вот такая книжка. Выйдет, как и в прошлые разы, силами «Нового издательства», Interbok, Babel Books Berlin, Common Ground Books & Spirits и Liberty Books Lisbon — и нашими.
Приходила Вера Полозкова. Поговорили про Житинского, книгу Вадика Королева «Снеговик» и любовь к поэзии и её авторам и авторкам.
Читать полностью…
При внимательном прочтении оказывается, что “Фокус” — это не жалоба на тотальную отмену через “отменяющее” определение, не стадия отрицания вмененной вины, как можно было бы подумать, а анатомически точное изображение ада самоотмены...— Евгения Вежлян пишет о «Фокусе» Марии Степановой (мало какая книга за последнее время удостоилась такого количества рецензий), выпущенном в том числе и нами в рамках горизонтального издательского проекта 24. Читать полностью…
Хорошие новости тоже есть — «Альпина», дай Бог здоровья, готовит (со странной обложкой, ну не важно) переиздание «Тачанок с юга» моего любимого Василия Голованова — лучшей среди меня (и не только меня) книги о махновщине. Это книга не переиздавалась, кажется, с 1997 года. Не пропускайте ее и остальные книги Голованова, пожалуйста.
Читать полностью…
Ранний (1784) текст Уильяма Блейка, послуживший основой другого, более позднего, — незаконченный «Остров на Луне» (пер. Дмитрия Смирнова-Садовского, изд-во Ibicus Press), единственный экземпляр рукописи которого хранится в университете Кембриджа, не даёт покоя исследователям. Его бесконечно комментируют, пытаясь разгадать прототипы главных героев и расшифровать, против кого именно направлена едкая блейковская сатира.
Блейк последовательно и зло издевается над современной ему интеллигенцией, над философами и деятелями религии, над самими религией и философией, его пропитанный абсурдом текст вполне мог бы послужить основой каких-нибудь скетчей Monty Python (не сомневаюсь, что парни про этот текст хотя бы слышали).
Другие исследователи, впрочем, пишут, что этим текстом — возможно, не имеющим основы в реальности, — Блейк просто пытался расплеваться с окружавшим его «высоким обществом» — дескать, отвяньте, я не с вами.
В любом случае, крайне интересный — хоть и не всегда понятный, несмотря на комментарии, — литературный эксперимент двух с половиной вековой давности — да, были люди.
Особую благодарность выражаю Олегу Лекманову, чьи ценные наводки и уточнения помогли улучшить результат...Читать полностью…
Невменяемый киберпанк, словно порожденный взбесившейся нейросетью (сомневаюсь, впрочем, что нейросеть может достичь такого градуса абсурда, чтобы не сказать «бреда», тут не алгоритмы, но сознательное сюрреалистическое конструирование detected). Главная героиня с милым сердцу именем Джилл Валентайн — то ли продукт Матрицы, то ли реальное нечто — оказывается в мире, целиком состоящем из штампов масскульта, от слащавого «Титаника» (Ди Каприо, на самом деле, не ушел на дно, даруя заплаканным зрительницам веру во всепобеждающую любовь, но спасся через портал) до ностальгического «Твин Пикс», от Кафки (так себе масскульт) до «Восставших мертвецов» и от песен Элвиса до декораций компьютерных игр. Её преследуют зомби, агенты Смиты и ложные воспоминания, эскалаторы Мёбиуса запутывают и без того зыбкую реальность, а от выбора цвета таблетки зависит будущее, которое ещё не факт что существует. Джилл Валентайн должна умереть, так прописано в сценарии, но она продолжает борьбу за право на собственное существование — привычное для неё состояние, ещё со времён Resident Evil, которую она пытается, но все никак не может забыть.
Реальность крошечного текста лауреата премии Кандинского (2014), художника Альберта Солдатова — это реальность недостоверной информации и вышедших из-под контроля медиа, поглощающих друг друга. Почти полное отсутствие внятного сюжета здесь заменяется буйством фантазии и знанием, собственно, предмета разговора. Раздражающий поначалу, красивый и радикальный эксперимент с не очень понятными перспективами.
Сергей Кравченко известен как перкуссионист минского минималистского трио Port Mone, но вот вышла (в беларуском независимом издательстве «Мяне Няма») книжка «Забыть в электричке», и оказалось, что Кравченко — неординарный писатель, далёкий от минимализма и пробуждающий в памяти, казалось бы, давно забытый прозаический жанр. Помните, во времена ЖЖ в его лучшие годы была мода делать книжки, состоящие из жж-постов? Многие нынешние литературные звёзды и звёздочки начинали как раз с этого. Так вот, «Забыть в электричке» — это как раз оно, только написанное не в пример лучше, а ещё в эпоху пост-жж. Давайте разбираться.
Кравченко, собственно, и не пытается сконструировать единую книгу, «Забыть в электричке» — мозаика сюжетов и наблюдений, так сказать, за окружающей реальностью, связанных друг с другом лишь фигурой ироничного, умного и внимательного автора, и еще, часто, с парадоксальными финалами, порой внушающими ясность в то, что, собственно говоря, имел в виду этот самый автор. В текстах почти нет актуальности, Кравченко как будто не замечает происходящего вокруг — но именно что «как будто»: неуверенность, зыбкость описываемой реальности угадывается за этими текстами (или это я её вчитываю, не столь важно — читательское восприятие тут, вероятно, может быть важнее авторского замысла), и в какой-то момент прорывается — автор, конечно, всё знает и видит, просто его тексты сродни эскапизму, побегу от нашей общей усталости. Издатели пишут, что эти тексты — карта пропасти, над которой мы изредка протягиваем друг другу руки. Очень точно.
У «беларуской готики» есть своя традиция, самое простое в этом смысле – вспомнить фильм «Дикая охота короля Стаха», основанный на романе Владимира Короткевича, но, если говорить о прозе, то признаки готики появляются в ней уже во второй половине XVIII века, а уж в литературе готические мотивы появляются на беларуской земле еще в XIII веке. Но я сейчас не об этом, а о сборнике короткой прозы Тони Лашден «Чорны лес», который только что вышел в молодом независимом беларуском издательстве «Мяне Няма», по понятным причинам находящемся в Варшаве. Текст мой об этой книге будет не большим, несмотря на то что рассказы произвели на меня какое-то прямо сбивающее с ног впечатление. Просто я не понимаю, как о них писать.
Значит, в первом рассказе за переход границы приходится платить собственной плотью; второй повествует о мании преследования, которая, вполне возможно, и не мания вовсе; в третьем родная земля становится твоей собственной плотью; в четвертом речь идет об отчем доме, от которого невозможно избавиться (не могу объяснить подробнее); пятый состоит из нескольких абсурдистских зарисовок о беларуской природе в ее нынешнем, так сказать, состоянии; шестой называется «Работа горя»; в седьмом квартира твоего детства исчезает без следа, но никто этого не замечает – кроме тебя; и, наконец, в восьмом ты получаешь повестку на болото, и тут уж не отделаешься – придется ехать. Все это – не фантастика, не пропитанный социалкой абсурд, не ужастики на актуальную тему, но, в буквальном смысле, переведенная в буквы физическая, на физиологическом уровне ощутимая боль от потери собственного дома, собственной страны, собственной жизни, мучительное обретение идентичности. Через границу, имеющую собственную плоть, перейти очень сложно, тем более что за чёрными (чорными) деревьями тебя ожидает Памежница – страх, воплощенный в странном и жестоком животном, достойном жалости, а в болотах живет Хищ – еще одно воплощение ужаса, но люди почти всегда оказываются страшнее.
В общем, не зря я в начале написал о готических традициях – они здесь, конечно, присутствуют. Но ничего более реалистичного я, честно говоря, не читал давно.
Мой литературный учитель Евгений Михайлович Голубовский буквально через месяц после начала большого вторжения сказал, что во время войны музы как раз молчать не должны. И тут я с ним полностью согласен. Конечно, в течение первого года я не мог практически ни о чем писать, кроме каких-то очерков. Но вышедшая сейчас книга абсолютно созвучна сегодняшнему времени. Подобные семейные архивы, возможно, и не были бы никому интересны, если бы они не появились внутри семей, в которых были всемирно известные художники, а эти письма не были бы, как я уже сказал, настолько созвучны сегодняшнему времени. Потому что это переписка между теми, кто уехал, кто эмигрировал, и теми, кто остался...
Итальянская коммуна Бизаччи занимает площадь чуть больше 100 квадратных километров, а живут там, под покровительством Святого Антония Падуанского, чуть меньше четырёх с половиной тысяч человек — чуть больше сорока человек на квадратный километр. На фотографиях — крошечные уютные улицы, черепичные крыши и абсолютный покой. В этом раю живёт писатель и поэт Франко Арминио, чья книжка «Малые святости» вышла на русском языке (пер. Геннадия Киселёва).
«Малые святости» — собрание крошечных, в несколько строк, текстов, между поэзией и афоризмами, о святости жизненных мелочей, на которые мы почти не обращаем внимание, но которые составляют обыденное человеческое счастье: цветок, явившийся на свет, отражение солнца в глазах осла, июньский вечер, когда дневные краски уходят на покой, и так далее. Медитативное, ни к чему не обязывающее чтение, обладающее терапевтическим эффектом. Живя в раю, как не писать такие тексты, — но и находясь там, где находимся мы с вами, эти тексты можно читать, понимать и получать отдохновение, хотя бы на время.
Завтра, в субботу, в Мюнхене — Вадик Королёв и его выдающийся «Снеговик», выпущенный нашим издательством. А вот ссылка на билеты. Приходите!
Читать полностью…
Премия «Просветитель» вручила свои призы.
«Просветитель-перевод» в номинации «Точные и естественные науки»:
• «Наукообразная чушь» Стюарта Ричи, пер. Алёны Якименко, Corpus.
«Просветитель-перевод» в номинации «Гуманитарные науки»:
• «Первый. Новая история Гагарина и космической гонки» Стивена Уокера, пер. Натальи Лисовой, «Альпина».
«Политпросвет»:
• «Плохие русские» Антона Долина, «Медуза».
• спец-приз: «Энциклопедия диссидентства: СССР» под редакцией Александра Даниэля, «Мемориал», НЛО.
«Просветитель» в номинации «Естественные и точные науки»:
• «Кривое зеркало жизни» Марии Кондратовой, «Альпина».
«Просветитель» в номинации «Гуманитарные науки»:
• «Американцы и все остальные» Ивана Куриллы, «Альпина».
Ушёл Питер Синфилд, автор текстов первых — великих — альбомов King Crimson.
Читать полностью…
Ну и вот, презентация книжки (очень хорошей книжки) Михаила Калужского — 20 ноября, любимый берлинский «Бабель».
Приходите, надеемся на интересный разговор.
Мы сдали в печать новую книжку, она должна выйти на днях, так что уже можно начинать про нее говорить, а я не знаю как. Книжка драматурга, исследователя театра и моего друга Миши Калужского «Несколько историй» настолько про меня и про нас, насколько это вообще возможно. В её героях моментально узнаешь своих — и не только потому что она отчётливо автобиографична, просто они ведут себя вот именно так, как ведём себя мы, они так говорят, так думают, так же не всегда находят ответы на собственные вопросы, читают, любят и пытаются понять, что делать дальше — не в далёком каком-то гипотетическом будущем, а прямо сейчас, сегодня, как жить с тем, что есть. Это отчётливо эмигрантская книжка, потому что все мы, так сложилось, живём не там, где родились — у нас на то разные причины и разные мысли по этому поводу, но это всё — мы, наши мысли и наши причины. И это очень, простите, нормальная книжка, без истерик и заламывания рук, без нравоучений и непрошеных советов. С ясным сюжетом, забытым языком, тихими европейскими городками, тихим семейным счастьем и, простите, очень чётко проговоренной актуальной повесткой. Аня Немзер вот написала, что Миша придумал книжку про ясность — про то, что надо расставлять книги по полочкам, видеть связь прошлого с настоящим и делать своё дело. И правда, надо.
Книжка появится на днях, и я очень хочу, чтобы её прочитали все. Она тихая, но, надеюсь, будет заметной. Презентация в Берлине, в «Бабеле», 20 ноября, ещё напишу об этом отдельно.
Ну и напоследок совет о том, как читать эту книгу. Не стоит пробегаться по нему залпом, на скорости. В идеале хорошо бы поставить книгу на верхнюю полку, чтобы она периодически падала и небольно стукала вас по голове, открываясь на неслучайной странице — вот с нее и читайте,
«Это все очень близко (кроме любви к прогу и абсенту )). Не, правда, какие-то совершенно родные эмоции и реакции», — написал я Тане Замировской, когда дошел примерно до середины её книги «Эвридика, проверь, выключила ли ты газ» (традиционно, издательство «Мяне Няма»). «Прог, если что, я тоже терпеть не могу, — ответила она, — но Стивен Уилсон — отдельная история (ну и да, еще Кинг Кримсон, но и это отдельная...» «Кримсоны да...» — это уже я. Я сейчас коротко попытаюсь рассказать про эту книгу, и кусочек нашей переписки мне видится очень важным — такая переписка показывает, насколько близкие отношения возникают при чтении с авторкой, то есть — насколько далеко Замировская пускает читателя в свой мир. Ответ — дальше уже почти некуда.
И тут мне важно подчеркнуть, что автофикшн (постфикшн, как она сама его называет) Замировской очень кардинально разнится с каноном типа исповедальных текстов Эрно и иже с ними. Близость, создаваемая Замировской, не физиологична, она выстраивается на эмоциональном — как по мне, самом главном — уровне. Когда ты настолько совпадаешь с незнакомым человеком эмоционально, когда у вас настолько общие реакции, сомнения, даже мысли — волей-неволей становишься близким, хотя бы на время чтения, просто выхода другого не остаётся.
Книга Замировской, к слову, — это не исповедальное нытье о бесконечном проживании бесконечной травмы (ни в коем случае не хочу принижать последнее, просто немного, как бы это сказать, надоело) — это, наоборот, эссе о музыке, каких-то перформансах, о собственно написании текстов, а ещё о друзьях, протестах, алкоголе, о Минске и Нью-Йорке, которые порой — на долю секунды — могут стать неотличимы, это тексты о растерянности эмигранта, о слишком шумном одиночестве, о самоидентификации, поиске нового дома, об эмоциональном голоде — и эмоциональной пресыщенности, о времени, поэзии и снова — о музыке. Замировская — музыкальный журналист, а они бывшими не бывают. Именно музыка помогает ей пережить окружающее безумие, именно через музыку она находит выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций — иногда, впрочем, не находит. Но её эссе — не терапевтическое письмо, а именно что рассказ, повествование, приглашение к разговору. Это письма друзьям — «хрупкий и непонятный жанр», как об этом говорит сама Таня.
И теперь я напишу фразу, которую нельзя писать в рецензиях, — ну, так у меня и не рецензия, просто делюсь впечатлениями. Мне кажется, эта книга необходима почти всем и почти каждому, после нее становится легче, потому что ты как-то очень уж отчётливо понимаешь — ты не один. Независимо от того, любишь ты прог или нет.
Приходил Сергей Гандлевский. Поговорили об одной конкретной фотографии, памяти, самиздате и Алексее Цветкове.
Читать полностью…
Ильдар Галеев:
Моя личная история с рукописями и архивными материалами гениального Александра Ивановича Введенского, наконец, стала публичной и получила свое продолжение в виде издания, макет которого мы только что сдали в типографию.Читать полностью…
В нем публикуются бумаги, доставшиеся мне в 2009 г. из архива известного литературоведа Владимира Глоцера. Под «бумагами» я подразумеваю литературные материалы так называемого «детского» Введенского: эскизы, наброски, незавершенные фрагменты, а также обрывки машинописных страниц текстов, написанных поэтом для детиздатовских книг и периодик и, во многих случаях, так и не увидевших свет.
Пещера Глоцера, набитая литературными сокровищами, для исследователей всегда была terra incognita. Мало кому при жизни Владимира Иосифовича удавалось проникнуть вглубь его коробок и папок или же предугадать планы его публикаций. <...> Наверное, можно понять хранителя архива — шло активное освоение наследия Введенского, очень часто — с немалыми потугами и преодолением преград, к возведению коих сам Глоцер имел непосредственное отношение. Вероятно, тогда не пришло время для обработки рабочего, незаконченного материала.
Но и после Глоцера детское творчество писателя-обэриута оказалось в незавидной роли бедного родственника. Специалистами оно расценивалось как несоразмерное взрослому, и более того — как вынужденная мера, на которую автор пустился, найдя приличествующий способ остаться на плаву.
Мне приходилось это слышать от знатных обэриутоведов, которые, подготавливая к изданиям книги Введенского, не находили в них места всему написанному Александром Ивановичем для детей. Но сегодня спокойно взирать на то, что какая-то часть жизни выдающегося писателя все еще остается по каким-то причинам в зоне незримого, уже невозможно.
Убежден: архив писателя <...> должен изучаться во всей тотальности стоящих задач. Каждый штрих, каждое многоточие, или даже пробел, допущенный автором, несут в себе ключи к разгадке метода работы. В текстах, адресованных малышам и подросткам, сквозит дух со-времённости (выражение друга Введенского — художника Павла Кондратьева). В их нарочитой назидательности, в каких-то случаях — приторной «детскости» слышится поступь века самоограничения и барьеров. Века, в котором жажду освобождения можно утолить только лишь произносимым словом, но — ни в коем случае — действием.
Воспитание чувств по Введенскому здесь строится на базе личного участия. В Харькове, откуда и происходят все детские рукописи, у поэта семья — жена и двое ребят. В общении с ними и происходит реакция, в ходе которой и рождаются искры игры, сюжета, в подлинности чего сомневаться не приходится, потому что речь идет об охраняемых границах интимного. Старший из ребят — Боря — позже в воспоминаниях досконально опишет весь механизм творческого созидания, происходившего у него на глазах.
Мне приходилось общаться с Борисом Александровичем Викторовым, слушать подробности о злоключениях семейного архива, и я бесконечно ему благодарен за его позитивное восприятие идеи публикации детского альбома Введенского. В нашей книге публикуются и харьковские документы Викторовых-Введенских, которые уже известны по ранее вышедшим изданиям, но сейчас они выходят в свет в высоком качестве — с деталями и в цвете.
Исследователю и знатоку детской книги Кириллу Захарову удалось разыскать в РГАЛИ интереснейший блок малоизвестных материалов, связанных с Введенским, о чем он детально пишет в своей вступительной статье. <...>
Слова благодарности адресую Борису Евгеньевичу Пастернаку, предоставившего возможность впервые опубликовать письма Введенского Леноре Шпет, дочери философа Густава Шпета. Ленора Густавовна работала заведующей литературной частью театра кукол Образцова, привлекая к совместной работе ленинградских авторов. В 1940-м Введенский предоставил Образцову текст пьесы «Концерт-Варьете», преобразованный впоследствии в визитную карточку театра — знаменитое шоу «Необыкновенный концерт», с которым образцовская труппа объездила вокруг света. Вариант этого сценария Введенского в нашей книге публикуется впервые.
4 ноября в любимом берлинском «Бабеле» прекрасная Елена Якович говорит о переизданный нами ее книге «Прогулки с Бродским», исправленной и дополненной. Не пропустите!
Читать полностью…
«Варшава» Владимира Козлова, автора книг «Гопники», «Попс», «1986», «Фанаты», «Следы на снегу» и так далее, впервые была издана в 2004-м в «Ад маргинем» (где же ещё?) и, как пишет автор, была сильно сокращена и даже изменена. Теперь она вышла в авторской редакции в независимом беларуском издательстве «Мяне Няма», и это — сильнейший текст про первую половину девяностых и последнее советское поколение. «Википедия» пишет, что автор работает в стиле «грязного реализма», что бы это ни значило, и вот так получается, что это нелепое стилевое определение подходит жёсткому и бескомпромиссному автофикшн-роману «Варшава» лучше некуда.
Итак, студент-первокурсник иняза однажды обнаруживает, что мир вокруг него рухнул в одночасье, и от привычного быта не осталось вообще ничего. Денег нет и не предвидится, от паленого алкоголя болит голова, рэкетиры пиздят почём зря, девчонки легкодоступны, но не слишком интересны, панк-рок гремит, но мимо, поезд в Польшу, куда полстраны едет продавать водку и какое-то говно, пропах потом и лютой безнадегой, «родину просрали», погода плохая, и вообще всё как-то неправильно. И вот тут я понимаю, что «Варшава» по моему описанию похожа на настоящую, hardcore чернуху. Чтобы вы поняли, — это вообще не так. Козлов пишет нарочито не эмоционально, у него почти нет описаний природы и, более того, он почти не пользуется прилагательными, только в случаях крайней необходимости. «Варшава» — книга, состоящая едва не целиком из перечисления (давайте вспомним «Вещи» Перека, один из важнейших текстов европейских шестидесятых) действий главного героя, который лениво пытается выживать, не очень берет в голову происходящее вокруг и никак не может найтись в рушащей себя и окружающих реальности. Но, удивительным образом, в этих перечислениях унизительных подробностей быта ранних постсоветских девяностых брезжит надежда — герой молод и, как и все в юности, уверен, что лучшее, конечно, впереди (если есть в кармане пачка сигарет, вот это всё). Из 2024 года читать такое особенно интересно.
Стихи Михаила Айзенберга трудны для дешифровки. Часто в примерах филологического анализа текста мы можем встретить места, где умный бородач нам расскажет: смотрите, здесь а=б, а если так, то и в=г, а д=е и т.д. В стихах Айзенберга такого нет. Даже если он и цитирует Павла Улитина или кого-то ещё, то делает это не прямо, а как будто продолжает разговор, прерванный на этой, цитируемой, фразе. Вероятно, слово «разговор» — один из ключей к его поэтике...
«Полка», спасибо им большое, об изданной нами книге Виктора Меламеда «Диагональная лягушка».
В издательстве книжного магазина «Бабель» вышла книга замечательного художника, иллюстратора и преподавателя Виктора Меламеда «Диагональная лягушка» — пособие, помогающее осознать силу метафоры и применять её в творчестве. Причём речь тут не столько об использовании сравнений, сколько о метафоре как фильтре, через который рассматривается сам творческий процесс. Чем визуальное искусство может быть похоже на сочинение хайку, на лес, на карту, на используемый в космонавтике эффект гравитационной пращи? «Диагональная лягушка» написана очень неформальным языком — и чувствуется, что говорит человек, страстно влюблённый в своё дело. Он рассказывает притчи, делится историями собственных успехов и неудач, приводит в пример работы своих учеников, но, что самое ценное, показывает свой личный инструментарий, «внутреннюю кухню». Щедрая книга, гимн творческому сотрудничеству.